— Прямых нет, Ваше Величество, — говорит он ровно. — Слово лорда Вэйрана против слова госпожи Ливен. Свидетелей их разговора не было.

Он опускается обратно.

Мать не улыбается. Она слишком умна, чтобы улыбаться. Но я вижу, как у неё расслабляются плечи.

— Госпожа Ливен, — говорит король. — Ваш муж показал, что вы знали о приезде дочери в ваш дом и о том, что она забрала долговые расписки.

— Не знала, Ваше Величество. Я спала.

— Ваша дочь Виенна утверждает, что видела свет в вашем окне.

Мать поворачивает голову. Впервые за всё время она смотрит прямо на меня.

— Моя старшая дочь, — говорит она, — с детства отличалась воображением. И упрямством.

Она снова поворачивается к королю.

— Ваше Величество, я не буду отрицать: у нас с ней тяжёлые отношения. Она обесчестила семью, отказав достойному жениху. Она бежала. Она воровала. Она навлекла на наш дом позор.

Голос у неё чуть повышается — ровно настолько, чтобы это выглядело как сдерживаемая боль.

— Но я не отдавала её на смерть. Я мать.

По скамьям идёт шорох.

И я вдруг понимаю, что часть залы ей верит. Потому что она мать, а я стриженая девка в мужской куртке, которая обрушила две башни и стоит рядом с драконом.

Думай, Виенна.

Чем это бьётся?

Ничем. У нас нет ни бумаги, ни свидетеля, ни единого доказательства. Вэйран сказал, она отрицает. Слово против слова, и её слово в этой зале весит больше.

Она уйдёт.

Она уйдёт, вернётся в дом, и через год Лисбет выйдет в свет, и всё повторится.

— Если у обвинения больше ничего нет… — начинает король.

— Есть.

Голос тонкий и звонкий, и он раздаётся от дверей. Зала оборачивается вся разом.

Лисбет стоит в проходе.

Она в дорожном платье, забрызганном грязью до колен. Она без плаща и без шляпы, и волосы у неё растрёпаны так, будто она ехала верхом четверо суток без остановки.

Она, кажется, так и ехала.

— Ваше Величество, — говорит она.

Голос у неё дрожит, и она замолкает. Мать поворачивается в кресле.

— Лисбет, — говорит она. — Что ты здесь делаешь?

Одно слово, и в нём столько привычной власти, что я вижу, как моя сестра вздрагивает всем телом. Пятнадцать лет. Ей пятнадцать лет, и она всю жизнь слушалась этого голоса.

— Дитя моё, ты устала с дороги, — говорит мать мягко. — Пойди отдохни.

Лисбет не двигается.

— Лисбет.

— Нет, — говорит Лисбет.

Мать поднимается из кресла.

— Ваше Величество, простите, моя дочь ребёнок, она…

— Сядьте, — говорит король.

Мать садится.

Король поворачивает голову.

— Подойдите, — говорит он Лисбет.

Она идёт через залу.

Триста восемьдесят человек смотрят на неё, и она идёт мимо них — маленькая, худая, в грязном платье, — и я вижу, как у неё трясутся руки, и как она сжимает их в кулаки, чтобы этого не было видно.

Она останавливается перед троном.

— Имя, — говорит король.

— Лисбет Ливен. — Она сглатывает. — Мне пятнадцать.

— Вы дочь Одетты Ливен?

— Да.

— Вы понимаете, что говорите под присягой? Что ложь королю — это преступление?

— Понимаю.

— Тогда говорите.

Лисбет открывает рот.

И молчит.

Она стоит перед троном, и я вижу, что она не может. Что у неё отнялся язык, как отнимался у Нисы, и что она сейчас развернётся и убежит. Мать сидит в кресле в трёх шагах от неё и смотрит на неё в упор.

— Лисбет, — говорит она тихо. — Подумай, что ты делаешь.

И вот тут моя сестра поворачивает к ней голову.

— Я думала, — говорит Лисбет. — Всю дорогу. Четверо суток.

Она делает шаг в сторону, так, чтобы между ней и матерью ничего не было.

— Ваше Величество, — говорит она, и голос у неё вдруг перестаёт дрожать. — В ту ночь, когда Виенна приезжала к нам, мать не спала.

По зале идёт вздох.

— Я сама сказала сестре, что мама выпила настойку и спит до полудня. Я думала, что это правда. — Лисбет смотрит в пол. — А потом, когда Виенна уехала, я поднялась к себе и увидела, что дверь маминой комнаты открыта.

Она сглатывает.

— И мама стояла у окна. Одетая. В дорожном платье.

Мать не двигается.

— Наутро она уехала, — говорит Лисбет. — Сказала, что к тётке в Верхний Стан. Я знала, что это неправда, потому что она велела заложить не двуколку, а карету. К тётке ездят в двуколке, это полдня пути.

Она поднимает голову.

— Она вернулась через четыре дня. С юга.

— Откуда вы знаете, что с юга? — спрашивает король.

— Колёса, — говорит Лисбет.

Зала молчит.

— У нас глина, — говорит моя сестра. — Серая. А на юге, за развилкой, красная. Она въелась в колёса до самой ступицы, и конюх её отскребал два дня и ругался.

Она замолкает.

— Дарген на юге, Ваше Величество.

Я стою у стены и не могу вдохнуть.

Она умница.

Господи, она умница, и мне никто никогда об этом не говорил, и я сама не знала.

— Это ещё не доказательство, — говорит король ровно. — Она могла ехать куда угодно.

— Я знаю, — говорит Лисбет. — Поэтому я привезла вот это.

Она лезет за пазуху.

И достаёт сложенный лист. Мать поднимается из кресла.

— Ваше Величество, это подлог!

— Сядьте.

— Она ребёнок, она не понимает, что…

— Сядьте! — Король впервые повышает голос, и зала вздрагивает.

Мать садится.

Лисбет разворачивает лист и подаёт его вперёд. Ольгерд поднимается, забирает бумагу, разворачивает и читает.

Он читает молча.

А потом поднимает голову, и на его сером лице — впервые за всё это время — проступает что-то живое.

— Ваше Величество, — говорит он. — Это расписка. Дом Дарген удостоверяет, что долги мастера Огюста Ливена погашены полностью и претензий не имеет.

Он опускает лист.

— Она датирована тем самым днём, — говорит Ольгерд. — И подписана рукой лорда Вэйрана.

Тишина стоит такая, что я слышу, как у кого-то на скамьях трещит перо.

— Где вы это взяли? — тихо спрашивает король.

— В её шкатулке, — говорит Лисбет. — Она хранит там документы. Я знала, где ключ. Я всегда знала, где ключ.

Она смотрит на мать.

И вдруг говорит то, от чего у меня подгибаются колени:

— Мама, я взяла её в тот же вечер, как ты вернулась. Ещё до того, как узнала, что Виенну увезли в Дарген.

Она сглатывает.

— Я взяла её просто так. Чтобы посмотреть.

Мать смотрит на свою младшую дочь. И я вижу, как её лицо — то самое лицо, гладкое, как полированная плита, — впервые в жизни идёт трещиной.

— Зачем? — говорит она.

Голос у неё срывается на этом слове, и это первый настоящий звук, который я слышу от неё за двадцать три года. Лисбет поднимает руку и разжимает кулак.

На её ладони лежит маленький кривой камушек. Серый, с голубой прожилкой.

— Потому что ты сказала, что она умерла, — говорит Лисбет. — А я тебе не поверила.

Глава 46. Расплата

Приговоры читают три дня. Мать уводят в тот же вечер. Она идёт через залу, и спина у неё всё ещё прямая, и волосы всё так же гладко убраны. Она не смотрит ни на меня, ни на Лисбет, ни на кого.

У самых дверей она всё-таки останавливается.

— Виенна, — говорит она.

Я поворачиваю голову.

Она стоит между двумя стражниками и смотрит на меня — впервые за всю мою жизнь снизу вверх, потому что я стою на ступенях.

— Скажи мне одно, — говорит она. — Ты будешь просить за меня?

И вот тут я понимаю, что она так ничего и не поняла. Что она до сих пор считает: у неё есть, чем со мной торговаться.

— Нет, — говорю я.

Она смотрит на меня.

— Я твоя мать.

— Да, — говорю я.

И больше ничего не добавляю, потому что добавить нечего.

Её уводят.

За её спиной хлопает дверь, и я стою и жду, когда мне станет больно.

Не становится.

Приговоры такие.

Лорд Вэйран из Даргена — смерть за обряд. Земли и рудники отходят Короне, дом Дарген вычёркивается из книги родов. Канцлер — лишение всех званий, изгнание, конфискация. Он выслушивает это стоя и не меняется в лице.