— Я не жесток, милорды, — говорит он и разводит руками. — Я даже не тороплю со свадьбой. Но моя невеста бежала. Бежала ночью, в мороз, поставив под удар свою жизнь. А теперь она сидит в доме холостого герцога, и весь двор судачит, чем она там занята.

По скамьям проходит смешок.

— Я не требую наказания, — говорит Вэйран. — Я требую свою невесту.

Он садится.

Канцлер поворачивает голову ко мне.

— Девица Ливен. Что вы имеете сказать?

Я открываю рот.

И тут в дальнем конце палаты поднимается женщина.

Мать я узнаю раньше, чем вижу лицо. По осанке.

Она стоит очень прямо, в тёмно-сером, с гладко убранными волосами, и держит перед собой сложенные руки. Рядом с ней сидит отец. Он не поднимается. Он смотрит в пол.

— Милорды, — говорит мать, и голос у неё ровный, как отшлифованная плита. — Я мать этой девицы. Я прошу дозволения сказать.

Канцлер кивает.

— Моя дочь всегда была строптива, — говорит мать. — С малых лет. Она не слушала ни отца, ни меня. Мы дали ей всё, что могли дать, а она отплатила нам позором. Отказала достойнейшему жениху при всём приёме. Опозорила нашу семью на весь свет.

Я стою на чёрном камне и не могу вдохнуть. Она даже не смотрит в мою сторону. Она говорит с лордами, и говорит хорошо, потому что она всю жизнь готовилась к разговору с такими, как они.

— Мы отправили её в Обитель ради её же блага. Молиться. Смириться. — Мать чуть склоняет голову. — Она сбежала. Она навлекла позор и на нас, и на достойного лорда Вэйрана, и на герцога д'Аргалла, который по доброте своей подобрал её.

Она делает паузу.

— Я прошу Совет вернуть мою дочь жениху. Так будет правильно.

Она садится.

Отец так и не поднимает головы. По скамьям идёт одобрительный гул. Двадцать лет. Двадцать лет она учила меня держать спину, а сейчас использовала эту спину как гвоздь, чтобы прибить меня к месту.

Думай, Виенна.

Плакать нельзя. Кричать нельзя. Оправдываться нельзя, потому что оправдывается виноватый. Мне нужно, чтобы они перестали говорить обо мне.

— Девица Ливен, — повторяет канцлер. — Вам есть что ответить матери?

— Нет, — говорю я.

По скамьям пробегает удивлённый шорох.

— Совсем нет?

— Совсем. — Голос у меня звучит громче, чем я ожидала; палата хорошо держит звук. — Моя мать сказала правду. Я строптива. Я отказала лорду Вэйрану при всех. Я сбежала из Обители ночью, в мороз, босая.

Я делаю паузу и оглядываю скамьи.

— Милорды, спорить тут не о чем. Позвольте вместо оправданий рассказать вам, откуда я сбежала.

Канцлер хмурится.

— Обитель Скорбной Девы, — говорю я. — Святое место, куда благородные семьи отправляют дочерей молиться. Я провела там три недели. Хотите знать, чему меня там учили молиться?

— Девица, вас не об этом…

— Меня кормили дважды в день серой похлёбкой, — говорю я громче. — В миске плавало зерно, которое я не смогла опознать, а я дочь купца и зерно знаю. Нас держали на коленях на каменном полу по три часа кряду. Я видела женщин, которые провели там по три зимы. У одной я спросила имя, и она ответила не сразу, милорды. Она забыла, что у неё есть имя.

В палате становится тише.

— В трапезной есть боковая дверь, — продолжаю я. — Низкая, без ручки снаружи. За неё уводят тех, кто не сломался и никому больше не нужен. Сёстры называют это «отойти к покою». Обратно оттуда не вышел никто.

— Клевета, — говорит с места Вэйран, но говорит спокойно и даже насмешливо. — Милорды, вы слышите бред напуганной девчонки.

— Возможно, — соглашаюсь я, поворачиваясь к нему. — Тогда объясните Совету, милорд, за что вы платили настоятельнице раз в квартал.

Тишина падает мгновенно.

— Плата за постой и обучение, — говорю я в эту тишину. — Так это называется в даргенских счетах. С каждой девицы отдельно. Скажите, милорды, много ли вы знаете святых обителей, куда за молитву платят поквартально, как за постой лошади?

Вэйран улыбается, но улыбка у него становится жёсткой.

— И у вас, разумеется, есть доказательства? — спрашивает канцлер.

— Есть свидетель.

Курта вводят в палату, и я слышу, как за моей спиной скрипят скамьи: сорок человек одновременно подались вперёд.

Он идёт медленно, припадая на правую ногу, и кланяется неловко. Он в чистом, Марта отскребла его и остригла, но он всё равно смотрится в этой палате как ком грязи на белой скатерти.

— Курт Дюваль, — говорит он. — Дарген, третья сотня. Возил в Обитель девиц, ящики и деньги. Раз в квартал. Отдавал настоятельнице лично, из рук в руки.

Он говорит коротко, без прикрас, и от этого его слова звучат страшнее. Я стою и смотрю, как меняются лица на скамьях, и впервые за это утро дышу свободно.

А потом поднимается Вэйран.

— Милорды, — говорит он ласково. — Прежде чем вы поверите этому человеку, позвольте мне подать вам одну бумагу.

Он делает знак. Стряпчий подносит канцлеру свиток. Канцлер разворачивает, читает — и поднимает брови.

— Курт Дюваль, — говорит он, — вы обвиняетесь в краже господского имущества. Взысканий за вами три. Из Даргена вы бежали после того, как вас уличили в краже серебряной посуды. Так значится в книге взысканий, скреплённой печатью.

Курт бледнеет.

— Я не крал, — хрипло говорит он. — Милорды, это подлог, меня хотели…

— Вор, — с удовольствием говорит кто-то со скамей.

— Вор и беглец, — соглашается Вэйран. — Который теперь живёт из милости в доме герцога д'Аргалла. Милорды, я не сомневаюсь, что за кров и стол он подтвердит всё, что ему велят.

Гул на скамьях становится другим. Я слышу в нём смешки. Курт стоит посреди палаты, красный, и открывает рот, и никто уже его не слушает.

Вот и всё.

Он заготовил эту бумагу заранее. Он подделал её ещё до того, как отпустил Курта в лес.

Он всё это выстроил.

Канцлер стучит по столу.

— Слово беглого вора не может быть принято против слова лорда, — произносит он. — Совет отклоняет показания.

Он поворачивается ко мне, и в его старческих глазах я вижу что-то похожее на сочувствие. Хуже сочувствия ничего быть не может.

— Девица Ливен, — говорит он. — Если у вас нет иных доказательств, Совет вынужден…

— Есть, — говорит Ксаэн и поднимается.

Глава 15. Отсрочка

Он выходит на середину палаты и встаёт рядом со мной, и по скамьям проходит шёпот.

— Милорды, — говорит Ксаэн. — Мне понадобится ваше терпение.

Он не повышает голоса. Он вообще говорит тихо, но в палате мгновенно смолкают.

— Три года назад мою сестру, Элизу д'Аргалл, увезли в такую же Обитель, — произносит он. — Ей было девятнадцать лет. Через полгода она вернулась домой. Она не узнавала меня, милорды. Она сидела у окна и смотрела в стену. Через месяц она умерла, и лекари сказали мне, что она угасла от слабости.

В палате наступает такая тишина, что слышно, как за окном срывается наледь с карниза.

— Я никогда никому об этом не рассказывал, — говорит Ксаэн. — Я и сейчас не стал бы. Но я три года собираю бумаги по обителям, и я говорю вам: там платят поквартально. За каждую. И я говорю вам, что женщины оттуда возвращаются либо кроткими, либо не возвращаются вовсе.

— Это горе, ваша светлость, — мягко говорит канцлер. — Но это не доказательство.

— Знаю. — Ксаэн поворачивается к скамьям. — Поэтому я прошу Совет о немногом. Дайте мне срок и дайте право войти в Обитель Скорбной Девы с королевским дознавателем. Не по слову беглого солдата, а по вашему предписанию. Если я солгал, вы отнимете у меня всё, что сочтёте нужным. Если я прав, милорды, то у половины сидящих здесь дочери и сёстры однажды поедут туда молиться.

Вот теперь на скамьях становится по-настоящему тихо. Я вижу, как один из лордов, старик с грузным лицом, вдруг перестаёт улыбаться и начинает быстро моргать.

У него есть дочь.

Вэйран поднимается неспешно.

— Милорды. Позволю себе напомнить, что мы собрались не ради обителей. Мы собрались, потому что у меня украли невесту.