— …по рукам. За ней приедут на рассвете.

Голос отца я узнаю даже через дубовую дверь кабинета. Низкий, довольный. Так он говорит, когда сделка легла ровно, без единой трещины. Я замираю на пороге с подносом.

На подносе стынет отвар, который мать потребовала сию же минуту. Пальцы у меня в белой пыли: я не успела их отмыть, а мрамор въедается в кожу намертво.

За кем приедут на рассвете?

— А если она снова заартачится? — Голос матери ровный и гладкий, как полированная плита. — Ты знаешь свою дочь.

— Теперь неважно. — Отец хмыкает. — Лорд Вэйран внёс задаток. Бумаги скреплены печатью. Пусть хоть на голове ходит, утром её заберут, и дело с концом.

Чашка на подносе едет к краю. Я перехватываю её раньше, чем она соскользнёт.

Лорд Вэйран.

Полгода назад, при полном приёме, я сказала ему, что скорее вернусь в отцовскую каменоломню ворочать глыбы, чем лягу в его постель. Мать после этого три вечера ходила с белым лицом и цедила, что я раскрошила будущее всей семьи.

Значит, приедут за мной.

За дверью звякает графин. Отец наливает себе — я слышу, как он это делает.

— И всё же не пойму. — Мать понижает голос. — К чему ему сложности? Сперва везти её в Обитель…

— Таково его условие. — Отец говорит буднично, будто торгуется о партии песчаника. — Он берёт жену тихой и покорной. А норов из неё выбьют там. Голодом, холодом, молитвой. Сёстры своё дело знают: вернут её ему шёлковой.

Я стою и слушаю, как двое людей, растивших меня двадцать лет, спокойно решают, где именно из меня выбьют лишнее. Внутри становится очень тихо.

— Одетта. — Отец говорит вдруг иначе, глуше. — Оно того стоит?

— Стоит.

Мать отрезает это так, что даже я за дверью вздрагиваю.

— Наша дочь войдёт в дом дракона. Ливены переступят порог, к которому нас двадцать лет не подпускали. Один раз потерпит и вознесёт всех. Это самое полезное, на что она вообще годится.

Полезное.

Меня окатывает жаром, а следом стужей.

Я толкаю дверь и вхожу.

— Значит, вот как, — говорю я. — Продали. За задаток.

Голос выходит ровнее, чем я ждала.

Мать не вздрагивает. Отец — да: на его широком лице мелькает досада человека, которого застали за грязным делом. Он опускает графин и вытирает ладони о колени, будто они у него в чём-то испачканы.

У окна, поджав ноги, сидит Лисбет, моя младшая сестра. Она вскидывает на меня глаза и тут же отводит их. К своим новым серьгам.

— Ты подслушивала, — роняет мать. — Разумеется. Что ещё от тебя ждать.

— Я услышала, как отец продал меня человеку, которого я при всех назвала мерзавцем. — Я ставлю поднос на стол, чтобы освободить руки. — И как ты назвала это пользой.

— А чем ещё? — Мать складывает руки под грудью. — Ты отвергла лорда Вэйрана. Опозорила нас на весь приём. Ты хоть представляешь, чего мне стоило уговорить его не забыть ту дерзость, а взять тебя в жёны?

— Я не давала себя уговаривать.

— Тебя никто и не спрашивал.

Три слова. Ровные, отшлифованные. Она даже не повышает голоса. Я перевожу взгляд на отца.

— Ты возишь мрамор для королевских усыпальниц, — говорю я. — Тебя зовут лучшим камнерезом королевства.

Голос всё-таки подрагивает, и я давлю дрожь.

— И для дочери ты не нашёл ничего дороже задатка.

Он открывает рот. Закрывает. Отводит глаза к бумагам на столе, где внизу темнеет чужой оттиск: крылатый ящер, обвивший башню.

Герб Вэйрана.

Дело сделано. Скол уже прошёл по камню, и трещину назад не собрать.

Думай, Виенна.

Кричать бесполезно. Умолять тем более: мать это только раззадорит. Бумаги подписаны, за мной стоит герцогская печать и герцогский задаток. По закону я теперь не дочь, а часть сделки.

Значит, слёзы придержать. Слёзы здесь — разменная монета, а я не собираюсь платить ими за чужое торжество.

— Где эта Обитель? — спрашиваю я.

Мать чуть щурится. Впервые за разговор она смотрит на меня внимательно.

— Зачем тебе?

— Хочу знать, где меня будут ломать. — Я встречаю её взгляд и не отвожу. — Имею право хотя бы на это.

За моей спиной скрипит дверь. Входят двое. Не наши слуги: чужие, в тёмных плащах без гербов, и от них тянет мокрым сукном и конём. Люди Вэйрана. Они уже в доме. Ждали всю ночь, пока родители за стеной торговались о моей жизни.

Я не дёргаюсь.

Я обвожу комнату взглядом — так, как отец учил осматривать глыбу перед работой. Дверь за спиной. Окно, второй этаж, под ним мощёный двор. Замок на двери простой, с одной бородкой; слепок с такого снять — минутное дело.

Мысль приходит холодная и ясная, и от неё внутри что-то распрямляется. Меня можно продать. Запереть. Увезти куда угодно. Но выбить из меня лишнее у них не выйдет. Я дочь камнереза. Я знаю: даже самый твёрдый камень колется по одной верной линии, надо только её найти.

— Леди Виенна, — ровно произносит один из чужаков. — Нам пора.

Я иду к двери.

У самого порога останавливаюсь и оборачиваюсь. Лисбет наконец поднимает голову. Губы у неё дрожат, и она сжимает их так, что они белеют.

— Виенна, — шепчет она.

— Носи, — говорю я, кивая на её серьги. — Они дорогие.

Она вспыхивает и закрывает лицо руками. Отец так и не встаёт из-за стола.

Дорога занимает двое суток и ночь.

Карета без гербов, наглухо задёрнутые занавеси, двое молчунов напротив. Я ни о чём не спрашиваю. Смотрю в щель между шторами и считаю: сперва столичный тракт, потом просёлок, потом голые предгорья, где не растёт ничего, кроме серого лишайника.

Чем дальше, тем яснее: отсюда пешком не уйдёшь. Обитель вырастает из склона неожиданно. Приземистая, глухая, из тёмного дикого камня, без единого окна на первом ярусе.

Я невольно отмечаю кладку. Старая, насухую, камень на камень, без раствора. Такая простоит ещё век. Хорошая работа. Тюрьмы всегда строят на совесть.

Ворота открывает старуха в тёмной рясе. Сухая, поджарая, лицо стянуто в мелкие складки. Она оглядывает меня с ног до головы — неспешно, будто прикидывает вес.

— Ещё одна норовистая, — роняет она без выражения. — Ничего. Тут и не таких обтёсывали.

Обтёсывали.

Слово из моей собственной мастерской, вывернутое наизнанку.

— Заходи, дитя. И оставь гордость снаружи. — Она отступает, пропуская меня во двор. — Внутри она тебе не пригодится.

Я перешагиваю порог.

За спиной тяжело сходятся створки, и засов падает в паз с таким звуком, будто кто-то ставит точку.

Глава 2. Мастерская покорности

Спать в первую ночь не выходит.

Тюфяк тонкий, набит слежавшейся соломой, и от плит пола тянет таким холодом, что к утру сводит пальцы на ногах. Я сижу, подтянув колени к груди, и жду, когда посереет окошко.

Вещи забрали ещё во дворе. Плащ, гребень, серьги матери — всё ссыпали в холщовый мешок, будто я уже умерла и меня разбирают на наследство. Взамен дали рясу из серой шерсти, жёсткой, как дерюга; она трёт шею при каждом повороте головы.

— Тут у всех одно имя, — сказала во дворе надзирательница с плоским, будто примятым лицом. — Послушница. Кем ты была за воротами, забудь.

Сестра Ортрун. Единственное имя, которое я запомнила за день. Огарок, что мне оставили, догорает. В его свете я разглядываю келью.

Стены старые, сложены насухую, камень к камню, без раствора: такую кладку не проковыряешь и за месяц. Окошко под самым потолком, узкое, за решёткой. Дверь дубовая, тяжёлая.

Я подбираюсь к ней и веду пальцем по навесному замку. Простой, с одной бородкой. У отца в мастерской я к десяти годам отливала ключи и посложнее — были бы воск, металл да горсть углей под тигель.