— Мне сказали, — хрипит он, — что рану прижгли.

— Прижгли.

— Кто?

Я молчу.

Он смотрит на мои руки. На левую ладонь, где через всю кожу идёт длинный багровый след — я взялась за раскалённый прут без тряпки и заметила это только через сутки.

Он берёт мою руку.

Он подносит её к губам и прижимается ими к ожогу — там, где кожа стянута и блестит.

И держит.

— Ксаэн, — говорю я.

Он не отпускает.

Он поправляется медленно. Первую неделю он не встаёт вовсе. На вторую садится. На третью начинает ходить по комнате, держась за стену и ругаясь сквозь зубы.

Марта носит ему бульон и распекает его, как мальчишку. Ниса приносит книги — она за эти месяцы выучилась читать, и Марта говорит, что она проглатывает всё, до чего дотягивается.

Курт приходит хвастаться.

Ему прострелили плечо в даргенском дворе — не то стража, не то свои, — и теперь он ходит с рукой на перевязи и с таким видом, будто это боевая награда.

— Госпожа, — говорит он мне. — Я тогда, значит, лежал в снегу и думал: всё, конец. А потом гляжу — вы через двор ковыляете к этим лесам.

Он вздыхает.

— И я подумал: ну куда она, дура, лезет.

— Спасибо, Курт.

— Не за что, госпожа.

Ночью я прихожу к Ксаэну сама. Он не спит. Он сидит в кровати, при свече, и смотрит в окно. Я закрываю за собой дверь.

— Виенна.

— Молчите, — говорю я и сажусь на край кровати.

Мы молчим.

За окном идёт снег. Метка на моей ключице тлеет ровным золотом — она отогрелась в первую же ночь, как только я легла в соседней комнате.

— Я не сказал тебе спасибо, — говорит он.

— И не говорите. Марта запретила.

Он усмехается.

А потом медленно, здоровой рукой, притягивает меня к себе. Мы лежим в темноте, и я слушаю, как бьётся его сердце, и мне впервые за полгода не надо ничего считать.

— Виенна, — говорит он в мои волосы.

— Мм.

— Я всё думаю про своего отца.

Я поднимаю голову.

— Он платил, — говорит Ксаэн. — Он платил за неё три года, и он знал, что там делают. И я не могу перестать думать о том, что во мне его кровь.

Он смотрит в потолок.

— Я боюсь оказаться таким же, Виенна.

Я приподнимаюсь на локте.

— Ксаэн.

— Что?

— Мой отец меня продал, — говорю я. — За долги, которых сам наделал. Он выбрал между двумя дочерьми и выбрал ту, что покрепче. Я знаю, каково это.

Он молчит.

— И знаете, что я поняла? — говорю я. — Что мы не они. Мы просто дети людей, которые оказались слабее, чем должны были.

Я кладу голову ему на плечо.

— Ваш отец платил, потому что боялся, — говорю я. — Мой отец продал меня, потому что боялся. Это не кровь, Ксаэн. Это трусость.

— А если она передаётся?

— Не передаётся. — Я закрываю глаза. — Вы встали перед Советом и сами вытащили его счета. Он бы так не смог. И мой бы не смог.

Он гладит меня по остриженным волосам.

— Они отрастут, — говорит он.

— Отрастут.

— Мне так даже нравится.

— Врёте.

— Вру, — соглашается он.

Я смеюсь — и не могу остановиться, и смеюсь, уткнувшись ему в плечо, и в какой-то момент понимаю, что это уже не смех. Он прижимает меня к себе и молчит.

Он ничего не говорит.

Он просто держит, здоровой рукой, крепко, и не отпускает — очень долго, пока меня не перестаёт трясти.

Ольгерд приезжает через месяц. Он входит в кабинет, кланяется и первым делом смотрит на Ксаэна — придирчиво, как смотрит лекарь.

— Живой, — констатирует он.

— Живой, — соглашается Ксаэн. — Садитесь, мэтр.

Ольгерд садится и достаёт книжицу.

— Слушание у Его Величества назначено на первый день месяца ростепели, — говорит он. — Через двенадцать дней.

— Кто вызван?

— Все, чьи имена есть в даргенских книгах. — Ольгерд листает. — Четыреста двенадцать человек. Явились уведомления — триста восемьдесят.

— А остальные?

— Двое умерли своей смертью. Один бежал за границу. — Ольгерд поднимает голову. — А двадцать девять — те, что в Совете, — подали прошение о том, что дело подсудно Совету, а не Короне.

Ксаэн усмехается.

— И что король?

— Его Величество, — говорит Ольгерд ровно, — распустил Совет до окончания разбирательства.

В кабинете становится очень тихо.

— Он что? — говорю я.

— Распустил. — Ольгерд перелистывает страницу. — Впервые за сто сорок лет. Гвардия опечатала палату три дня назад.

Он поднимает на нас глаза.

— Ваша светлость. Девица Ливен. Я работаю дознавателем девятнадцать лет и не помню ничего подобного.

— Мэтр, — говорю я. — А что с Вэйраном?

Ольгерд закрывает книжицу.

— Лорд Вэйран из Даргена содержится в королевской башне, — говорит он. — Он не отрицает ничего. Ни обряда, ни ложного донесения, ни принуждения к сговору.

— Совсем ничего?

— Он подписал признание в первый же день, — говорит Ольгерд. — Не читая.

Он смотрит на меня.

— И передал вам просьбу.

Я замираю.

— Какую?

— Он просит, чтобы вы пришли на приговор. — Ольгерд поправляет плащ. — Он говорит, что хочет видеть ваше лицо.

Ксаэн рядом со мной каменеет.

— Нет, — говорит он.

— Да, — говорю я.

Мы едем в столицу через два дня.

С нами едут все.

Все сорок одна женщина из Обители — в тёплых плащах, в новых платьях, которые Марта заказала на герцогские деньги и перешивала сама, потому что готовых на всех не нашлось.

Ниса едет верхом. Она научилась за эту зиму и держится в седле лучше меня. Курт едет во главе гвардейцев, с рукой на перевязи и с таким лицом, будто везёт саму королеву.

Ксаэн едет рядом со мной. Он ещё не садится на коня, и его везут в карете, чем он страшно недоволен и о чём сообщает мне каждый час. Я смотрю в окно на дорогу, по которой полгода назад меня везли в Обитель.

Тот же тракт. Те же голые предгорья и серый лишайник. Только в этот раз занавеси открыты.

Глава 44. Король

Его Величество слушает дело в Тронной зале. Не в палате Совета — в Тронной. Я понимаю, что это значит, только когда мы входим: палата Совета опечатана, и по всей столице об этом говорят шёпотом.

Зала огромная. Потолок теряется во мраке, и колонны уходят вверх, к сводам, которые не разглядеть. Я поднимаю голову и машинально смотрю на кладку. Гранит. Тот же, что был в даргенской часовне.

Отец возил сюда мрамор, но колонны здесь не мраморные. Их ставили четыреста лет назад, из цельных блоков, и швов между ними почти не видно.

Хорошая работа.

— Виенна, — тихо говорит Ксаэн. — Не сейчас.

— Я не могу иначе, — так же тихо отвечаю я.

Он берёт меня за руку.

Обвиняемых вводят с другой стороны.

Их триста восемьдесят.

Они входят вереницей, и это длится долго. Лорды. Бароны. Купцы. Двое епископов. Трое судейских. Мужчины в мехах и мужчины в потёртых кафтанах, старики и совсем молодые.

Все они когда-то заплатили Обители Скорбной Девы за постой и обучение.

Они рассаживаются на скамьях, и лица у них одинаковые: серые, замкнутые, с одним и тем же выражением человека, который ещё надеется, что как-нибудь обойдётся.

Последними вводят двадцать девять членов распущенного Совета.

Канцлер идёт первым.

Он в цепи, но цепь у него сегодня на груди не висит — её сняли. Он идёт, глядя прямо перед собой, и садится на скамью, и складывает руки на коленях. По другую сторону залы сидят женщины.

Сорок одна из Аргалла. И ещё — я не сразу понимаю, кто они, — ещё десятка полтора, которых я никогда не видела. Ольгерд наклоняется ко мне.

— Их нашли, — говорит он тихо. — Тех восемнадцать, что вывезли из Обители за неделю до вашего налёта. Мы искали их два месяца. Пятнадцать живы.

Я оборачиваюсь.

Женщины сидят молча, все в одинаковых серых плащах, и смотрят на скамьи с обвиняемыми. И вдруг я вижу, как одна из лордских спин на первой скамье горбится.