Просто пусто — так, будто из меня вынули что-то очень тяжёлое, что я таскала полтора года, и теперь я не знаю, куда деть руки. Ниса подходит и молча берёт меня за локоть.

— Виенна, — говорит она. — Поехали домой.

Глава 48. Элиза

В Аргалл я возвращаюсь в первых числах весны.

Мрамор во дворе так и стоит под рогожей — тот самый, серый с голубой прожилкой, который я обтесала по верхнему краю полтора года назад и к которому не притрагивалась с тех пор, как за мной приехала королевская стража.

Я стягиваю рогожу.

Камень цел. Морозные трещины, которые я снимала осенью, не пошли дальше. Я стою над ним и вдруг понимаю, что боюсь.

Смешно.

Я обрушила две башни, я подняла на леса двадцать возов мрамора, я вырезала сто девятнадцать имён. А сейчас у меня трясутся руки от куска камня в мой рост.

Ксаэн приезжает через неделю. Он входит во двор — усталый, серый, в дорожном, — и первое, что он видит, это меня, сидящую на корточках у мрамора с зубилом в руке.

Он останавливается.

Я поднимаю голову.

— Здравствуйте, — говорю я.

Он не отвечает.

Он смотрит на камень.

— Ты начала, — говорит он.

Голос у него садится, и он откашливается.

— Начала.

Он подходит ближе и приседает рядом. Работа сделана едва на четверть: я сняла лишнее, наметила голову, обозначила плечи. Пока это просто глыба, из которой начинает проступать человек.

Он протягивает руку и, не касаясь, ведёт пальцем в воздухе по линии плеча.

— Ксаэн, — говорю я. — Мне надо вас спросить.

Он поворачивает голову.

— Спрашивай.

— Какой она была в последний год?

Он замирает.

— Виенна…

— Мне это нужно, — говорю я. — Я не собираюсь вырезать вам куклу. Вы сами сказали мастеру пять лет назад: чтобы она вышла живая. Так вот, живой она выйдет только тогда, когда я буду знать про неё всё.

Он молчит.

Он сидит на корточках у камня, и у него белеют костяшки на колене.

— Она сидела у окна, — говорит он наконец.

— Это я знаю. Дальше.

— Что дальше?

— Что она делала руками?

Он смотрит на меня.

— Ксаэн. Что она делала руками, когда сидела у окна?

Он открывает рот. Закрывает.

— Ничего, — говорит он. — Они у неё просто лежали на коленях. Ладонями вверх.

Он отворачивается.

— Ей клали в них что-нибудь — гребень, ложку, платок. Она держала, пока не отбирали.

Я поднимаюсь и отхожу к крыльцу. Мне нужно две минуты, и я честно себе это говорю: две минуты, Виенна, а потом ты вернёшься. Ксаэн остаётся сидеть у камня.

Когда я возвращаюсь, он всё ещё там.

— Не эту, — говорю я.

Он поднимает голову.

— Что?

— Я не буду вырезать ту, что сидела у окна. — Я сажусь напротив. — Её там нет, Ксаэн. Та, что сидела у окна, была не Элиза, а то, что от неё осталось.

Я беру зубило.

— Расскажите мне про ту, что была раньше.

Он рассказывает до самой темноты. Он говорит скупо, как всегда, короткими фразами, но за эти месяцы я научилась слушать не то, что он говорит, а как.

Элиза смеялась, зажимая рот ладонью, потому что гувернантка твердила, что благородной девице нельзя показывать зубы. Элиза не выносила перчаток и вечно их теряла — по всему дому, в саду, в конюшне.

Элиза обыгрывала брата в шахматы и дразнила его до самой ночи. Элиза таскала на кухню бродячих щенков и врала матери в глаза с честнейшим лицом.

— И у неё была привычка, — говорит Ксаэн вдруг. — Дурацкая совершенно.

Он усмехается.

— Она поднимала подбородок.

Я откладываю зубило.

— Как?

— Вот так. — Он показывает: чуть вздёргивает подбородок и смотрит вбок, поверх плеча. — Всегда, когда ей запрещали. Мать говорила: Элиза, нельзя. И Элиза вот так.

Он замолкает.

— Отец однажды сказал, что выбьет из неё эту привычку.

Он смотрит на камень.

— Не выбил.

Я режу три месяца.

Я не пускаю к камню никого, даже Марту. Гунт приезжает раз, обходит вокруг, смотрит и уезжает, не сказав ни слова.

Ксаэн не смотрит вовсе.

Он приходит во двор, останавливается у крыльца — и разворачивается обратно. Так продолжается всё лето.

Я заканчиваю в августе.

Я работаю всю ночь и на рассвете снимаю с неё влажную холстину, которой закрывала камень от солнца. И отхожу на десять шагов. Она стоит во дворе Аргалла — девятнадцатилетняя девушка в лёгком платье, чуть повернувшись, будто её только что окликнули.

Правая рука у неё поднята к лицу: она прикрывает ладонью рот.

Она смеётся.

А подбородок вздёрнут, и смотрит она чуть вбок, поверх плеча, — так, как смотрят, когда им только что сказали «нельзя». Руки у неё голые. Без перчаток.

Я иду будить Ксаэна.

Он спит одетым, поверх покрывала, второй месяц: он объезжает обители и возвращается за полночь.

— Ксаэн.

Он открывает глаза мгновенно.

— Что случилось?

— Идёмте.

Он выходит на крыльцо.

Солнце только встало, и двор весь золотой, и она стоит посреди двора — белая, освещённая сбоку, — и смеётся, прикрыв рот ладонью.

Ксаэн останавливается.

Он не двигается очень долго. Я стою в двух шагах позади и не смотрю на него, потому что смотреть на него сейчас нельзя. Он спускается по ступеням. Он идёт к ней через двор — медленно, будто боится спугнуть, — и останавливается перед ней.

И поднимает руку.

Он касается пальцами её вздёрнутого подбородка.

И стоит так.

Я слышу, как у него идёт дыхание. Оно идёт неровно, с перебоями, и он стоит, вцепившись рукой в мраморный подбородок сестры, и не оборачивается.

Я подхожу и встаю рядом.

Он не смотрит на меня.

— Виенна, — говорит он.

Голос у него ломается на середине.

— Я здесь.

Он поворачивается и обнимает меня — резко, слепо, вжимаясь лицом в моё плечо, — и я обхватываю его руками и держу.

Он не плачет.

Он стоит, вцепившись в меня, и его трясёт крупной дрожью, и от него идёт такой холод, что во дворе за пять шагов от нас на траве проступает иней.

Я держу.

Я стою и держу его, посреди двора, у мраморной девочки, которая смеётся, прикрыв рот ладонью, и я не говорю ни слова, потому что говорить сейчас нечего.

Иней ползёт по траве и доходит до крыльца.

А потом останавливается.

И начинает таять.

Он отстраняется.

Лицо у него мокрое, и он не вытирает его и не отворачивается.

Он смотрит на меня.

— Выходи за меня, — говорит он.

Глава 49. Истинная герцога

Свадьбу играют в столице, в первый день осени. Не в Аргалле, как хотела я. В столице, потому что так велел король, а королю не отказывают.

— Он делает это нарочно, — говорю я, пока Марта затягивает на мне шнуровку. — Он хочет, чтобы весь двор смотрел.

— Разумеется, нарочно. — Марта дёргает шнур так, что у меня перехватывает дыхание. — Не вертитесь.

— Марта, я задыхаюсь.

— Терпите. — Она затягивает ещё. — Полтора года назад вас в этом городе судили как воровку. Сегодня вы войдёте в собор мимо тех же самых людей. Пусть подавятся.

Я смотрю на себя в зеркало. Платье серое. Не белое — серое, цвета мокрого мрамора, и по вороту идёт серебряное шитьё, повторяющее рисунок голубой прожилки.

Я заказала его сама и объяснила портнихе, чего хочу, тремя фразами, и она смотрела на меня как на сумасшедшую. Волосы отросли. Они лежат по плечам, неровные, потому что я по-прежнему стригу их сама и криво.

Ключица открыта.

Метка горит золотом — тонкий узор, живой, шевелящийся под кожей, и от него по вороту платья ходят отсветы.

— Ну вот, — говорит Марта.

Она отступает на шаг и складывает руки на животе. И вдруг я вижу, как у неё дёргается подбородок.

— Марта.

— Ничего, — говорит она сипло. — Ничего, госпожа. Пыль.