Книга лежит корешком вверх, и по её углу ползёт синее пламя. Я сдираю с себя куртку, накидываю на неё и хватаю обеими руками. Огонь прихватывает рукав.

Я скатываюсь с кладки вниз, в чёрный снег, и качусь по нему, прижимая книгу к груди, пока рукав не перестаёт гореть. Кожу на левом предплечье жжёт так, будто по ней провели раскалённым прутом.

Ничего.

Книга у меня.

Надо мной вырастает тень. Настоятельница стоит над кучей камней и смотрит на меня сверху вниз. В руке у неё багор — тот, которым только что растаскивали горящие балки.

— Отдай, — говорит она.

Я поднимаюсь на колени. Книга под курткой, у самой груди.

— Нет.

Багор опускается.

Я успеваю откатиться, и железный крюк с лязгом бьёт по камню там, где секунду назад была моя голова.

Она сильная. Куда сильнее, чем должна быть сухая старуха, — и я вдруг понимаю, что она всю жизнь таскала эти мешки, ворочала эти котлы и держала на коленях таких, как я.

Она замахивается снова.

Я хватаю с земли обломок кладки и швыряю ей в лицо. Настоятельница отшатывается, крюк уходит в сторону, и я бросаюсь ей под ноги — не драться, а сбить.

Мы валимся в снег вдвоём. Она сильнее. Она подминает меня, придавливает коленом грудь и обеими руками рвёт из-под меня куртку с книгой.

— Отдай! — хрипит она мне в лицо. — Дура! Отдай, тебя же первую и повесят!

Я не могу вдохнуть.

Рука сама шарит по поясу. Пальцы натыкаются на рукоять ножа — того, что дал мне Ксаэн. Я вытаскиваю его и вжимаю плашмя ей под подбородок.

Настоятельница замирает.

Мы обе не двигаемся: она сверху, я под ней, между нами книга, а поперёк её горла лежит холодное лезвие. Я смотрю ей в лицо. Совсем близко. У неё вылезли из-под повязки седые пряди, на щеке ссадина от камня, и она дышит тяжело, со свистом.

Тридцать дней назад эта женщина сказала мне: «Оставь гордость снаружи».

— Слезьте с меня, матушка, — говорю я.

Она смотрит на нож. Потом на меня. И медленно, очень медленно поднимается. Я встаю следом, не опуская лезвия.

— Ты его не пустишь в ход, — говорит она.

— Не пущу, — соглашаюсь я. — Мне не нужна ваша смерть. Мне нужно, чтобы вы стояли перед Советом и объясняли, что значит «отошла к покою».

Ворота за нашими спинами наконец падают.

Гвардия входит во двор.

Двести человек, факелы, крики, лязг. Сёстры разбегаются. Кто-то из послушниц падает на колени прямо в чёрный снег и закрывает голову руками, потому что за все годы в этих стенах их учили: если во двор входят мужчины, ничем хорошим это не кончится.

Десятник находит меня первым. Он останавливается в трёх шагах, смотрит на меня — на обгоревший рукав, на закопчённое лицо, на нож — и медленно выдыхает.

— Час прошёл, — говорит он.

— Знаю.

— Госпожа. — Он трёт лоб. — Что это было? Мы думали, вас там погребло.

Я поворачиваюсь и смотрю на северную башню.

Она стоит, но верх у неё срезан, как срезают сгнившую макушку у пня. Из провала валит дым, искры ещё поднимаются, и на фоне тёмного неба это видно, наверное, вёрст за десять.

— Это было перекрытие над печью, — говорю я. — Известняк. Они топили двое суток без передышки. Оно всё равно рухнуло бы. Я лишь помогла ему выбрать день.

Десятник смотрит на меня долго.

— Напомните мне, — говорит он, — никогда не строить дом рядом с вами.

Женщин выводят из келий до рассвета.

Их сорок одна.

Они выходят на двор по одной, придерживаясь за стены, и останавливаются, ослеплённые факелами. Многие обриты. У всех одинаковые серые рясы. У всех одинаковые глаза.

Гвардейцы, здоровенные мужики, которые час назад ломали ворота, отступают перед ними и не знают, куда девать руки. Одна из женщин, совсем ещё девочка, подходит ко мне и трогает рукав моей куртки.

— Нас увозят? — спрашивает она.

— Вас увозят, — говорю я.

— Куда?

Я открываю рот, чтобы ответить, и понимаю, что не знаю. За воротами Обители у этих женщин нет ничего. Ни дома, ни родни, ни имени. Их сюда сдали те, к кому им теперь возвращаться.

— В замок Аргалл, — говорю я. — Там тепло. Там есть еда. И там вас никто не тронет.

Она кивает.

И спрашивает то, от чего у меня перехватывает горло:

— А спрашивать нас там будут?

— Будут, — говорю я. — Один раз. Перед Королевским Советом.

Девочка молчит.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Я тогда вспомню имена. Я много помню.

Синюю книгу я раскрываю только под утро, в шатре, когда руки перестают трястись. Обложка обуглилась с угла, часть последних страниц выгорела, и края у них стали чёрными и хрупкими, как палый лист. Но середина цела.

Я листаю.

Столбцы. Даты. Имена.

«Послушница Марта Керн, восемнадцать лет. Поступила в третий месяц. Отошла к покою в седьмой». «Послушница Иветта Ланн, двадцать два года. Поступила во второй год. Отошла к покою в четвёртый месяц».

«Послушница без имени, около шестнадцати лет. Отошла к покою на третьей неделе». Я читаю, и передо мной, страница за страницей, встаёт то, о чём я догадывалась и во что не позволяла себе поверить.

Девяносто семь имён.

Девяносто семь за сорок лет — тех, кого никто не забрал. Я останавливаюсь на одной строке и долго не могу отвести глаз. «Послушница Ниса Тайль, семнадцать лет. Поступила в первый год».

Строка не закончена.

Место для второй половины оставлено пустым: настоятельница уже вписала имя и дату поступления, но ещё не вписала, когда Ниса отойдёт к покою. Она ждала. Просто ждала, пока освободится место в записи.

Я закрываю книгу.

И тут полог шатра откидывается.

Ксаэн входит и останавливается. Он видит меня, книгу, обгоревший рукав, и что-то в его лице меняется. Он должен был вернуться через три дня. Он вернулся за полтора.

— Ты, — говорит он.

Он подходит и берёт меня за плечи — крепко, до боли, — и разворачивает к свету.

— Ты горела.

— Не я, — говорю я. — Куртка.

Он поднимает мою левую руку, отворачивает обугленный рукав. Смотрит на ожог. И я вижу, как у него белеют губы.

— Полтора дня, — говорит он тихо. — Я оставил тебя на полтора дня.

— И за полтора дня я успела больше, чем за две недели до этого.

Он не отпускает мою руку.

— Я видел зарево с воздуха, — говорит он. — С двадцати вёрст. Я думал…

Он замолкает.

— Ксаэн, — говорю я.

Он молчит.

Я осторожно высвобождаю руку и кладу перед ним на стол синюю книгу.

— Здесь девяносто семь имён. Тех, кого никто не забрал.

Он смотрит на обугленный переплёт.

— А там, во дворе, стоят сорок одна женщина, которых забрать успели, — говорю я. — Живых.

Он открывает книгу. Долго молчит.

— Дознаватель едет следом, — произносит он наконец. — Он будет здесь к вечеру. С королевским предписанием.

— Тогда пусть увидит всё как есть, — говорю я. — И башню. И келью. И боковую дверь.

Ксаэн поднимает на меня глаза.

— Есть ещё одно, — говорит он. — Я не хотел говорить, пока ты не сядешь.

Я сажусь.

— Вэйран в столице. — Он кладёт ладонь на книгу. — Он приехал в Совет вчера и подал новую жалобу. На тебя.

— Какую?

— Кража и поджог. — Голос у него ровный, но по краю стола, под его пальцами, ползёт иней. — Он требует твоей выдачи. Не как невесты, Виенна. Как воровки.

Глава 23. Дознаватель

Королевский дознаватель приезжает к вечеру.

Я ждала кого угодно — грозного лорда, старика с орденами, — а из седла слезает сухой человек лет сорока, в простом сером плаще, с чернильницей на поясе и с таким лицом, будто его подняли из-за обеда и он до сих пор об этом жалеет.

Зовут его мэтр Ольгерд.

Он не смотрит ни на сгоревшую башню, ни на выломанные ворота, ни на гвардейцев. Он первым делом достаёт из сумки книжицу, разворачивает её на колене и записывает время своего приезда.