Я отворачиваюсь.

Канцлер зачитывает дело.

Кража счётной книги из дома лорда Вэйрана из Даргена, совершённая девицей Виенной Ливен под чужим именем. Проникновение в дом обманом. Порча имущества. Обрушение башни Обители Скорбной Девы, повлёкшее уничтожение архива.

— Девица Ливен. Вы признаёте это?

— Признаю, — говорю я.

По скамьям идёт шорох.

— Всё?

— Всё. Я взяла книгу. Я обрушила башню. — Голос у меня ровный, и в палате хорошо слышно. — Я не буду оправдываться, милорды.

Канцлер снимает очки.

— Тогда что вы будете делать?

— Молчать, — говорю я.

Он смотрит на меня поверх очков очень долго.

— Прошение девицы Ливен внесено в реестр, — говорит он наконец, и я вижу, как в третьем ряду мать чуть заметно поворачивает голову. — Она просит разделить дела. Дело о краже и дело об Обители.

— Это уловка! — встаёт кто-то со скамей. — Она хочет спрятаться за трупами!

— Она просит обратного, — сухо говорит канцлер. — Она просит судить её за кражу и не принимать её слова в деле об Обители. Ни одного слова.

Тишина.

— Совет удовлетворил прошение, — говорит канцлер. — Полагаю, милорды, вам всем понятно почему.

Я понимаю.

Им это удобно. Воровку они повесят своим порядком, а обитель разберут отдельно, тихо, по-семейному, и никакая беглая девка им туда не влезет. Они думают, что переиграли меня.

— Тогда, — говорит канцлер, — перейдём к делу Обители Скорбной Девы. Мэтр Ольгерд.

Ольгерд встаёт со своего места у стены. Он всё в том же сером плаще, и в руках у него та же книжица.

— Милорды, — говорит он. — Я не буду ничего доказывать. Я зачитаю опись.

Он открывает книжицу.

— Часовня. Каменный пол. Плита у первого ряда выщерблена посередине на глубину в полпальца. Такое углубление образуется, если на одном месте стоят на коленях несколько тысяч раз.

Он переворачивает страницу.

— Кухня. Крупа, которой кормят послушниц. Это не крупа. Это отсев, каким кормят птицу. Я взял пробу, она приложена к делу.

Ещё страница.

— Кельи, сорок штук. Засовы расположены снаружи. Изнутри дверь не открывается.

Он не повышает голоса. Он читает опись, как читают счёт от торговца. И оттого в палате становится очень тихо.

— Комната за боковой дверью, — говорит Ольгерд. — Известняковый пол. При вскрытии обнаружены останки двадцати трёх женщин. Возраст, насколько удалось установить, от пятнадцати до тридцати одного года. Погребения произведены в разное время, самое раннее — не менее двенадцати лет назад, самое позднее — этой зимой.

Он поднимает голову.

— Ни одна из них не внесена в церковные книги как умершая, милорды. Ни одна. Официально все двадцать три женщины до сих пор живы и находятся в Обители Скорбной Девы.

Он закрывает книжицу.

— Я закончил.

Первым, конечно, поднимается стряпчий Даргена. Он гладкий, круглый и говорит очень доброжелательно.

— Мэтр Ольгерд, ваша опись безупречна. Но позвольте: вы ведь не установили причину смерти?

— Не установил.

— Значит, эти несчастные могли умереть от болезни?

— Могли.

— От мора?

— Могли.

— Обитель стоит в горах, зимы там суровы, женщины слабы. — Стряпчий разводит руками. — Милорды, перед нами трагедия, а не преступление. Их хоронили в освящённой земле, под полом, по старому обычаю. Сорок лет назад так хоронили и здесь, в столице.

По скамьям идёт согласный гул. Я стою на чёрном камне и молчу. Мне нельзя говорить. Я сама об этом просила.

— Что же до записей, — продолжает стряпчий, — то они, увы, сгорели. И сгорели, милорды, по вине вот этой особы, что стоит перед вами.

Он поворачивается ко мне, и палата поворачивается вместе с ним.

— Мы никогда не узнаем правды об этих женщинах, — говорит стряпчий. — Потому что единственный, кто мог бы её рассказать, — это архив. А архив она сожгла.

Гул нарастает.

Канцлер тянется к молотку. И тут в третьем ряду, среди зрителей, кто-то встаёт.

Ниса стоит.

Она в сером шерстяном платье, которое ей велико. Голова обрита. Руки она держит прижатыми к бокам, будто боится, что они начнут дрожать.

Палата затихает.

— Кто вы такая? — спрашивает канцлер.

Она открывает рот.

И не может.

Это длится несколько секунд, но эти секунды тянутся так, что у меня внутри всё обрывается. Она стоит перед четырьмя десятками лордов, обритая, с пустыми глазами, и не может выдавить ни звука.

Кто-то на скамьях фыркает.

Ниса поднимает голову.

— Меня зовут Ниса Тайль, — говорит она.

Голос у неё тонкий, севший, но в тишине его слышно до последней скамьи.

— Я провела в Обители Скорбной Девы три года и четыре месяца.

Канцлер медленно опускает молоток.

— Продолжайте, — говорит он.

— Я не умею говорить красиво, — говорит Ниса. — Меня отучили. Поэтому я просто назову имена.

Она делает вдох.

— Марта Керн. Восемнадцать лет. Её увели за боковую дверь в первую мою зиму. Она кашляла, и её не лечили.

Пауза.

— Иветта Ланн. Двадцать два года. За неё перестал платить муж. Её увели весной.

Пауза.

— Соня. Фамилии не знаю, она сама не помнила. Ей было шестнадцать.

Она называет их одно за другим. Ровно, без слёз, глядя прямо перед собой.

— Бригитта Ольм. Хелена Ру. Женщина, которую все звали Тихой, потому что она не разговаривала.

Скамьи молчат.

Я вижу, как один из лордов — грузный старик с красным лицом — начинает быстро моргать. Я знаю про него. Ксаэн говорил: у него три дочери.

— Анна Верт. Ей было двадцать девять, у неё оставался сын. Она всё спрашивала, вырос ли он.

Ниса продолжает.

Двадцать имён. Двадцать пять.

— Ингрид Мосс. Клара, фамилии не знаю. Ещё одна Марта, её звали Марта Младшая, чтобы не путать.

Тридцать.

В палате не двигается никто.

— Тридцать восемь. Тридцать девять. — Ниса вдруг сбивается и начинает считать вслух, будто боится ошибиться. — Юна Дальк. Тереза Ольм, сестра Бригитты, они поступили вместе.

Она замолкает.

— Сорок два, — говорит она. — Я помню сорок два имени, милорды. Я повторяла их каждую ночь, чтобы не забыть.

Она поднимает голову.

— В той комнате, под полом, нашли двадцать три. Значит, ещё девятнадцать где-то лежат. И я не знаю где.

Она садится.

Тишина стоит такая, что слышно, как за окнами по карнизу шуршит снег. А потом со скамей для зрителей поднимается вторая женщина. Худая, в чужом платье, лет тридцати.

— Меня зовут Берта Кёниг, — говорит она. — Меня привёз в Обитель мой муж. Я провела там два года.

Она садится.

Поднимается третья.

— Меня зовут Хелена Штерн. Меня привёз мой отец.

Четвёртая.

— Меня зовут Мари. Фамилии не помню.

Они встают одна за другой. Сорок одна женщина, которых Марта привезла из Аргалла в возах, укутанных в одеяла. Они не рассказывают. Они не обвиняют. Они просто называют себя.

И в этой палате, где сорок лет никого из них не считали живыми, они по одной поднимаются и говорят, что они есть. Я стою на чёрном камне, и мне наконец приходится опустить голову, потому что глаза щиплет так, что я не могу больше на них смотреть.

Когда садится последняя, канцлер долго молчит. Он снимает очки, трёт переносицу и надевает их обратно.

— Мэтр Ольгерд, — говорит он хрипло. — Показания внести в протокол. Все.

— Уже вношу, милорд.

Канцлер обводит взглядом скамьи.

Я тоже смотрю на них.

И вижу это.

Лорды не смотрят на женщин. Они смотрят друг на друга. Быстрыми, короткими взглядами, поверх голов, через ряды — и в этих взглядах нет ни жалости, ни ужаса.

Только один вопрос.

Сколько нас тут таких.

Двадцать девять человек в этом зале платили за постой в Обители Скорбной Девы. Так сказал Ольгерд. И сейчас они спрашивают друг друга глазами: чьё имя всплывёт следующим.

Думай, Виенна.

Они не оправдают Обитель. После сорока двух имён это невозможно, а лорды с дочерьми им не позволят. Но и себя они не отдадут. Значит, им нужно одно: закрыть дело так, чтобы книгу Даргена никто больше никогда не открыл.