— Нашли у восточной межи, — докладывает старший, не глядя на меня. — Полз. Говорит, из Даргена.

Ксаэн спускается в холл — уже одетый, будто и не ложился.

— Лекаря, — коротко бросает он. — И приведите его в чувство. Мне нужно, чтобы он говорил.

Раненого укладывают прямо на плиты, подсунув под голову свёрнутый плащ. Приходит заспанный лекарь, разрезает на нём рубаху, качает головой. Слуги несут воду, полотно, свечи.

Я подхожу ближе. Марта пытается перехватить меня за локоть.

— Виенна, не смотрите. Это не для…

— Я видела, как в мастерской отца человеку сорвавшимся камнем размозжило ногу, — говорю я. — Мне было двенадцать. Я держала ему голову, пока отец бегал за лекарем.

Марта отпускает мой локоть.

Я опускаюсь на колени рядом с раненым. От него несёт лошадиным потом, кровью и страхом. Он ловит взглядом моё лицо, и глаза у него становятся круглыми.

— Ты… — сипит он. — Ты…

— Я, — соглашаюсь я. — Только теперь ты лежишь, а я стою. Мир странно устроен, правда?

Лекарь просит подержать свечу. Я держу.

Ксаэн стоит над ним, скрестив руки.

— Имя.

— Курт, ваша светлость… — Раненый морщится, пока лекарь возится с его боком. — Курт Дюваль. Дарген, третья сотня.

— Кто тебя так?

Курт молчит.

— Кто, — очень спокойно повторяет Ксаэн, и в холле сразу становится холоднее на несколько градусов.

— Свои, — выдавливает Курт. — Свои, ваша светлость.

Он поднимает на меня глаза.

— Нас было трое на том склоне. Тех, кто её упустил. — Он сглатывает. — Хозяин сказал, что уплатил за неё золотом, а мы отдали её даром. Двоих он оставил у себя. Что с ними — не знаю и знать не хочу. А меня отправили с обозом… и по дороге мне велели отойти в лес, помочь с колесом.

Он замолкает. И этого молчания достаточно. Я держу свечу, и рука у меня не дрожит только потому, что я приказала ей не дрожать. Из-за меня. Двое остались у Вэйрана — из-за меня.

Я не сделала им ничего дурного, я всего лишь сбежала. И всё равно эта мысль ложится куда-то на дно и остаётся там лежать.

— Дальше, — говорит Ксаэн.

— Дальше я побежал. — Курт кривится. — Двое суток шёл. Знал: ежели где и не выдадут Даргену, так у вас. Про вас говорят, что вы Даргена не любите.

— Не люблю, — соглашается Ксаэн. — Но и беглых чужих людей мне держать незачем. Ты знаешь, что мне достаточно вернуть тебя, чтобы Вэйран стал ко мне добрее?

Курт закрывает глаза.

— Знаю.

— Тогда назови мне причину этого не делать.

Тишина. Только лекарь звякает чем-то в тазу.

— Ваша светлость. — Я поднимаюсь с колен. — Он вам её назовёт. Только сначала пусть его перевяжут.

Ксаэн переводит на меня взгляд.

— Ты защищаешь человека, который тащил тебя к Вэйрану за косу.

— Я защищаю человека, который может говорить. — Голос у меня ровный. — Мёртвые ничего не рассказывают, вы сами это знаете лучше всех.

Что-то в его лице дёргается.

— Перевяжите его, — роняет он лекарю. — И вина ему. Немного.

Курт пьёт вино мелкими глотками, и его перестаёт трясти.

— Причина, — напоминает Ксаэн.

— Обитель, — хрипло говорит Курт.

Я замираю со свечой в руке.

— Я туда возил, ваша светлость. Не раз. — Он смотрит в потолок. — Не только девиц. Ящики возил. И бумаги. И деньги.

— Какие деньги?

— За постой. — Курт усмехается, и от этой усмешки мне делается тошно. — Так у них называется. Господин платит настоятельнице «за постой и обучение». Раз в квартал. С каждой девицы отдельно. Их там не одна и не десять, ваша светлость. Их туда со всего королевства свозят, и не только женихи. Родня тоже. Отцы, мужья, опекуны. Кому кто мешает.

Я вспоминаю Нису. Три зимы. Опекун, барон, который давно женился на другой. За неё, значит, тоже кто-то платит. Или платил, пока не перестал.

— Кто ведёт счёт? — спрашивает Ксаэн, и голос у него становится очень тихим.

— Управляющий хозяина. Гримо. — Курт морщится, устраиваясь удобнее. — У него книга. Толстая такая, в кожаном переплёте. Он всё туда пишет: кому сколько, за кого, когда. Он и жалованье мне из неё выписывал. Я эту книгу сотню раз видел.

Я перестаю дышать.

Бумаги, сказал Ксаэн. Мне нужны бумаги.

— Где эта книга? — спрашиваю я.

— Известно где. В Даргене. В кабинете у Гримо, в железном ларце.

Ксаэн и я смотрим друг на друга через голову раненого. Одну долгую секунду.

— Ты пойдёшь под присягу? — спрашивает Ксаэн. — Перед Королевским Советом. Скажешь то, что сказал мне?

Курт долго молчит.

— А толк? — говорит он наконец. — Я кто? Сотник ихний. Слово моё против слова лорда — пыль. Меня выслушают, а потом найдут в канаве.

— Не найдут, — говорит Ксаэн. — Пока ты в Аргалле.

— Оно, конечно… — Курт снова закрывает глаза. — Только вот что, ваша светлость. Есть одна вещь, которую вы знать должны. И она вам сильно не понравится.

— Говори.

Курт открывает глаза и смотрит прямо на меня.

— Меня не догнали, госпожа, — тихо говорит он. — Меня отпустили.

Свеча в моей руке начинает мелко дрожать.

— Что значит — отпустили? — Голос у меня садится.

— То и значит. — Курт облизывает губы. — Тот, кто повёл меня в лес… он мог ударить вернее. Я его знаю, он служит хозяину пятнадцать лет и с двадцати шагов белке в глаз попадает. А тут — ткнул и ушёл. Даже коня моего не увёл. Конь у самой опушки стоял, привязанный.

В холле становится очень тихо.

— И ты сел на этого коня, — медленно произносит Ксаэн, — и поехал прямиком в Аргалл.

— Куда ж мне ещё, — Курт горько усмехается. — Я всю дорогу думал: везёт мне, дураку. А как ваши меня у межи подобрали, так и понял. Не везёт мне.

Он поворачивает голову к Ксаэну.

— Он меня к вам гнал, ваша светлость. Как собаку с колокольчиком. Только я не знаю зачем.

Ксаэн стоит неподвижно. Иней тонкой коркой ползёт по краю оконного стекла за его спиной, и никто, кроме меня, этого не замечает.

— Зато я знаю, — говорю я.

Оба поворачиваются ко мне. Я ставлю свечу на пол и выпрямляюсь, потому что от того, что складывается у меня в голове, мне надо стоять твёрдо.

— В свитке было три пункта. — Я говорю медленно, вспоминая слово в слово. — Что я его невеста. Что вы, возможно, введены в заблуждение. И что через две недели он подаст в Королевский Совет жалобу на насильственное удержание чужой невесты.

— И?

— И одной беглой невесты для Совета мало. — Мне холодно, будто я снова стою на том склоне. — Невесту вы могли принять по недоразумению. Пожалели полумёртвую девку в снегу — с кем не бывает. А вот когда в вашем замке сидит ещё и беглый солдат Даргена, которого вы прячете от законного господина…

Ксаэн договаривает за меня. Голос у него ровный и совершенно мёртвый.

— …тогда это уже не недоразумение. Тогда это система. Герцог д'Аргалл переманивает и укрывает людей Даргена. Сначала невесту. Потом солдата. — Он смотрит на Курта сверху вниз. — Кто следующий приползёт к моим воротам? Чья-нибудь пропавшая жена? Чей-нибудь беглый управляющий с золотом?

Курт бледнеет.

— Ваша светлость, я не хотел…

— Ты и не хотел. Тебя привели.

Ксаэн отворачивается к окну.

— Он не собирается ждать две недели, — тихо говорю я. — Он собирается набрать полный подол доказательств, а потом приехать сюда с людьми Совета и забрать всё разом. И меня, и вашу честь.

Тишина.

Наконец Ксаэн оборачивается. Он смотрит на меня — долго, странно, без всякого льда, — и произносит то, чего я не ждала:

— Ты умеешь считать шаги наперёд, Виенна Ливен.

— Меня учили читать камень до того, как в него бьют, — говорю я. — Разница невелика.

Он подходит ко мне вплотную. Так близко, что я снова чувствую сухой холод, идущий от его кожи, и снова — вот странность — не отступаю.

— Тогда скажи мне: что сделает камнерез, когда видит, что глыба уже треснула?

— Не даст трещине идти дальше, — отвечаю я. — Он не станет бить сверху. Он перевернёт камень и ударит с той стороны, откуда никто не ждёт.