Старый целитель попросил в свое распоряжение сорок Белых волков и принялся за дело. Крадок помогал больным день и ночь. Только очень часто помочь заболевшим уже было невозможно. В домах мертвыми находили целые семьи, лица их покрывала запекшаяся корка слизи, опухшие глаза были красными, словно кровавыми. Несмотря на все усилия Крадока, жрецы Морра все чаще сопровождали нагруженные трупами телеги в последний печальный путь из города.

То был неблагодарный, душераздирающий труд, но неудачи не останавливали Крадока, он все равно пытался помочь людям, и средь заболевших страдальцев безвозмездно распространялись его припарки из легочной травы и укуса. Помогали они слабо, но больше ничего нельзя было сделать до тех пор, пока не будет уничтожена причина заболевания.

Вечером третьего дня, встревоженные бездействием Альдреда, Зигмар с Вольфгартом сидели на обращенной к северным утесам и болотам высокой террасе. Они пили южное вино из глиняного кувшина, ели соленую рыбу и вели беседу, хотя уже перевалило за полночь. Вспоминали битвы, друзей из дальних земель и наслаждались редким моментом братского общения.

Хотя перемежающийся солеными шутками разговор шел бойко, Зигмар чувствовал печаль друга, и вино тут было ни при чем. Окончив повествование о схватке с невероятно здоровенным зеленокожим во время перехода через Авер, Вольфгарт тяжело вздохнул. Лицо его было грустным.

— Давненько мы так не разговаривали, — заметил Зигмар.

— Что правда, то правда. — Вольфгарт поднял бокал. — Мы взрослеем, и забот становится больше?

— Так и есть, старина, но лучше скажи, что у тебя на уме. Что тебя тревожит?

Сначала Зигмару показалось, что Вольфгарт не станет ничего ему говорить, но тут побратим его удивил.

— Да все из-за того, что Редван сказал, когда мы поднимались к Альдреду.

— Ты же не принял его слова всерьез⁈ Парень молод и глуп, мелет, что в голову взбредет, но ты же знаешь, что Медба никогда тебе не изменит.

— Знаю, но я не об этом.

— Тогда о чем?

— Я накинулся на него, словно олень во время гона, будто он мне соперник какой. Я знал, что все это чушь, но готов был его убить. И убил бы, если бы не ты. Мне бы лучше держать себя в руках, а я опозорил тебя на глазах у Лареда.

Зигмар покачал головой, осушил кубок и сказал:

— Верно, мы могли бы и не показывать эндалам, что готовы перерезать друг другу глотку, но что сделано — то сделано. Я не держу на тебя зла.

— Может, и не держишь, но мне не мешало бы быть более осмотрительным, — не успокаивался Вольфгарт. — Мы с тобой уже долго вместе, пора бы мне научиться сперва думать, а потом действовать, но когда он вякнул это про Медбу… Ну, ты сам видел, как это на меня подействовало.

— Хорошо еще, что сама Медба этого не слышала, — улыбнулся Зигмар.

— Верно, — расхохотался Вольфгарт. — Если бы она услыхала, то яйца Редвана уже болтались бы у нее в ушах вместо сережек.

— Ты руководствуешься чувствами и эмоциями, Вольфгарт, таким ты был, таким и останешься. И поэтому я тебя люблю. Пендраг — мой ум и моя совесть. А ты говоришь голосом моих страстей и утех. Я — император, но не будь я им, то хотел бы быть таким, как ты. Но все же постарайся сначала думать, потом делать, особенно когда на кону моя репутация, только запала не теряй. Другим я тебя видеть не желаю, к тому же без неуемного темперамента ты бы перестал быть Вольфгартом, согласись.

Побратим Зигмара допил вино и улыбнулся:

— Непременно напомню тебе об этом, когда в следующий раз выйду из себя и поставлю тебя в неловкое положение. Ты же знаешь, что это когда-нибудь опять случится?

— Знаю, — отозвался Зигмар и потянулся к кувшину, чтобы налить еще вина. — Кажется, я захмелел.

Вольфгарт взял кубок и сделал большой глоток.

— Полагаю, что так, — сказал он. — Ты никогда не мог выпить столько же, сколько я. Вино неплохое, но уж лучше кружка доброго унберогенского пива. Покрепче.

— Давай, опустоши кувшин и повтори свои слова.

— Лучше меня не искушай. Я так устал ждать событий, что вполне могу все время пить, пока мы здесь. Как думаешь, долго ли они намерены заставлять нас бездействовать?

— Не знаю, друг мой, — пожал плечами Зигмар. — Если бы не Идрис Гвилт, уверен, что смог бы убедить Альдреда выступить вместе с нами.

— Он хитрый лис, этот старикан, нужно за ним приглядывать, — согласился Вольфгарт. — Я слышал, что приверженцы древней веры приносили в жертву девственниц, чтобы их непорочная кровь стала благословением для земли. Что-то в этом роде.

— Да, так говорят, но в рассказах о древних верованиях часто встречается изрядная доля преувеличений, ибо последователям новых религий на руку радость людей, что те времена миновали. Это как сказки, которые мы слышали в детстве о величайших героях древности, защищавших мир и обещавших вернуться, когда их помощь будет очень нужна.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что когда приходят страшные времена, всем нужна надежда. Конечно же, никто из тех героев не вернулся. Скорее всего, их или пырнули ножом в спину, или они упали с лошади и сломали себе шею, но кому хочется, чтобы красивые легенды оканчивались подобным образом?

— Только не мне, — сказал Вольфгарт и громко рыгнул. — Я желаю, чтоб герои были вроде богов средь людей, чтобы они могли одним ударом крушить горы и, не задумываясь, спасали от чудищ прекрасных дев и одним-единственным словом обращали в бегство армии неприятеля.

— Ты всегда был неисправимым мечтателем, — рассмеялся Зигмар.

Когда Зигмар раскрыл глаза, уже взошла луна, которая озарила небо бледным сиянием. Он моргнул, понимая, что внезапно уснул. И застонал, чувствуя приближение жуткой головной боли. Туника была залита вином. Вольфгарт храпел, уткнувшись головой в колени. На полу террасы красовалась лужа рвоты. Зигмар провел рукой по волосам. Глаза жгло, а во рту был такой вкус, словно он выдул бочонок болотной воды.

— Начинаю вспоминать, почему я не пью, — пробормотал он, с трудом поднимаясь на ноги. — Надо прилечь.

С океана дул холодный ветер, и Зигмар, пошатываясь, побрел к стене террасы и оперся ладонями о прохладный камень. Несколько раз глубоко вздохнул. Как глупо с его стороны пытаться уйти от проблем с помощью крепкого вина! Ведь наутро они все равно вернутся.

Он взглянул вниз, на городские ворота, располагавшиеся под террасой, и удивился: они были открыты. В Рейкдорфе врата запирали с наступлением темноты и раскрывали только после рассвета. Без сомнения, трупы вывозили из Марбурга даже ночью.

Зигмар вздохнул, понимая, что придется приказать Альдреду выступить с ним в поход против демонов. Он император, как-никак; пришло время продемонстрировать характер.

— Я так надеялся, что обойдется без принуждения, Альдред, — прошептал он. — То, чего не создаст дружба, не исправит и сила.

Ночь выдалась холодной и тихой, но туман рассеялся, открыв взору болота, простирающиеся далеко к горизонту. Зрелище было не слишком вдохновляющим, потому что пустынные и неприветливые земли вокруг Марбурга в лунном свете казались и подавно зловещими.

На севере Зигмар видел только подернутые дымкой коварные болота вдоль линии побережья. Ничто там не жило, по крайне мере, ничего хорошего, и Зигмар сплюнул вниз ком горькой мокроты. И ушел бы, если бы вдруг не увидел выходящую из города колонну закутавшихся в плащи людей, только на сей раз то была не траурная процессия груженых трупами повозок. Во главе колонны Зигмар по сиявшим в лунном свете белоснежным волосам и бороде узнал Идриса Гвилта. За стариком шагал граф Альдред в своих бронзовых доспехах, потом двадцать воинов из отряда Вороновых шлемов. В руке Альдреда призрачным голубым светом, подобно замерзшей северной молнии, сиял меч Ульфшард.

Меж воинами шел кто-то, очень похожий на пленника. Зигмар прищурился и узнал сестру Альдреда, Марику. По тонкому стану и золотым волосам ее невозможно было спутать ни с кем.

Колонна свернула с дороги и направилась к болотам. Людей поглотил туман, и сердце императора похолодело, когда он осознал страшную истину. Зигмар понял, кого Идрис Гвилт приготовил в жертву демонам.