— Я уже говорил, что в Рейкдорфе тебе не рады, — напомнил Зигмар. Он по-прежнему смотрел вампиру в глаза, давая понять, что попытка кровопийцы доминировать потерпела крах. — Я предупреждал: если вернешься, будешь убит.

Казалось, вампир обижен грубостью Зигмара. Он проговорил:

— Мы ведем переговоры. Почему ты так невежлив? Я думал, ты цивилизованный человек.

— Чего ты хочешь, нежить? — потребовал ответа Вольфгарт.

Вампир быстро высунул язык, словно пробуя воздух на вкус, как это делают змеи. Затем улыбнулся и кивком головы показал на Вольфгарта со словами:

— Держал бы ты, Зигмар, своих брехливых псов на привязи. Иначе придется преподать им урок и перерезать глотку.

— И кто тут не уважает переговоры? — вступил в разговор Альвгейр. — Чего ты хочешь? Давай, выкладывай, чтобы мы могли плюнуть на твое предложение и вернуться к выпивке.

— Очень хорошо. — Вампира оскорбила скорее грубость Альвгейра, чем упоминание о нарушении переговоров. — У вас есть последний шанс передать нам корону моего властелина. Если вы в течение дня привезете ее, тогда…

— Уцелеете? — рассмеялся Зигмар.

— Нет, — отвечал Халед аль-Мунтазир. — Не уцелеете, но станете выдающимися ратниками мертвых, великими королями орды! Предлагая это, мой господин оказывает вам несказанную честь.

— Так почему же он сам не пришел сюда, чтобы одарить нас этим благодеянием? — поинтересовался Зигмар.

Словно силясь разгадать, шутит Зигмар или спрашивает серьезно, вампир склонил голову набок. Рассудив в пользу второго, Халед аль-Мунтазир пожал плечами.

— Мой господин не опускается до переговоров с низшими расами, — объяснил вампир. — Если отдадите ему корону, смерть ваша будет быстрой, а воскрешение — радостным. Если откажетесь, то он убьет всех жителей этого убогого города и воскресит твой народ только после того, как трупы изуродуют плотоядные. В этом случае не бывать достойному воскрешению, и всех вас ждет лишь бессмысленный голод и тяга к мясу живых, которую не суждено утолить никогда.

— Выбор не из легких, — заметил Вольфгарт. — Надо подумать.

Не заметив сарказма, вампир сказал:

— На размышления вам дан один день. Восход двух лун ознаменует начало конца.

— Значит, мы будем биться с вами при лунном свете, — провозгласил Зигмар, поворачивая коня к Рейкдорфу.

Не успел он пришпорить своего скакуна, как Халед аль-Мунтазир разыграл последнюю карту:

— О, я совсем позабыл о правилах хорошего тона! — в притворном замешательстве воскликнул вампир. — Как неприлично с моей стороны было не представить своих спутников. Братья мои, поприветствуйте ваших благородных противников.

Два воина, сопровождавшие Халеда аль-Мунтазира, подъехали к вампиру и подняли забрала шлемов. Когда Зигмар узрел некогда благородные черты графов Сигурда и Марка, сердце его содрогнулось от горя. Под их бледной, бескровной кожей просвечивала сеть пустых кровеносных сосудов, глаза горели голодным красным огнем. Зигмар всегда считал их своими братьями, королями-воинами, которые вместе с ним бесстрашно смотрели в лицо смерти и всегда побеждали.

Вновь и вновь призывал он их к себе, и графы, чтя данное слово, приходили на его зов и не задавали лишних вопросов. А теперь, когда возникла нужда помочь им, Зигмар их подвел. И обоих поработили, родословная героев прервалась, каждый из них обречен на вечные страдания в облике бездушного вампира. Словно собираясь вот-вот спрыгнуть с коней и вцепиться в Зигмара, они уставились на него с лютой жаждой и подались вперед, обнажив клыки.

— Прости им дурные манеры, — снисходительно сказал Халед аль-Мунтазир. — Они ведь совсем еще дети, которые идут на поводу у своих эгоистичных желаний и голода. Им еще предстоит научиться тому, как обуздывать свои аппетиты в цивилизованном обществе.

— Что ты наделал! — воскликнул Зигмар, жестоко страдая при виде графов.

— Он наградил нас чудным даром, — подал голос Марк. — Который может стать также твоим. Решать тебе.

— «Наградил чудным даром»? — яростно переспросил Зигмар. — Оба вы прокляты и не видите этого.

Он отвернулся от вампиров, одновременно сгорая от отвращения и стыда при виде того, что с ними произошло.

Эти мерзкие существа выглядели как его графы, и голос у них был знакомый, только на самом деле они не были Сигурдом и Марком. Незачем понапрасну переводить слова на чудовищ с личиной друзей. Не было больше отважных храбрецов, которые сражались вместе с ним на перевале Черного Огня и пришли к нему на помощь в Мидденхейм. От них остались лишь воспоминания.

Зигмар вместе с соратниками уехал прочь. Каждый старался побороть нахлынувшие при виде новоиспеченных вампиров чувства. В ушах звучал смех Халеда аль-Мунтазира. Марк — бывший граф меноготов — послал черного коня за ними следом и крикнул вдогонку:

— Нас вытащили из грязи смертного бытия! Мы заново родились в высшей расе, и, если бы ты мог почувствовать то же самое, что я, тогда молил бы меня вонзить зубы тебе в шею!

Никто ему не ответил. Никто не мог.

Гованнон пробудился от глубокого сна. Вся комната сотрясалась от стука молотов. Еще не рассвело; впрочем, с тех пор, как к столице подошли мертвяки, тьма укутывала город и днем, и ночью. Гованнон думал, что нехватка солнечного света пройдет для него незамеченной, ибо мир его теперь всегда был бесцветным и серым, но даже в своей слепоте кузнец ощущал, как все поблекло без солнца.

Жителей Рейкдорфа, в том числе Гованнона, сковал страх, но в последнее время кузнец засыпал легко: работа над машиной гномов выматывала его полностью. Он все еще не подобрал подходящий состав огненного порошка, и от чрезмерных нагрузок его тело возмущенно протестовало.

Перевернувшись на спину, Гованнон зевнул и потянулся. Нащупал висевшую на крючке рядом с кроватью медвежью шкуру и накинул на плечи. Снизу раздавался стук молотов. Кто осмелился ворваться в его кузницу и без спросу взял его молоты? Наверняка туда пробрались какие-то злоумышленники. У Бизена разум ребенка, но в кулачном бою его хук справа дорогого стоит.

Гованнон пересек комнату. Он почти ничего не видел, впрочем, ориентировался прекрасно, потому что все здесь было ему знакомо. Он собирался разбудить Бизена, но обнаружил, что постель сына пуста и холодна, значит, тот встал уже давно. Гованнон заволновался. В этот миг отец будто бы снова оказался на перевале Черного Огня, где в отчаянии обыскивал каждую палатку лекарей в поисках сына.

Услышав внизу приглушенные голоса, он потянулся за кинжалом, лежавшим в зазоре между кроватью Бизена и стеной. Клинок был обоюдоострым и трехгранным в сечении, а значит, нанесенная этим оружием рана никогда по-настоящему не заживет. Тот, кто самовольно ворвался в его кузницу, вполне заслуживает сурового наказания.

Гованнон остановился у ведущей в кузницу лестницы и почувствовал жар пылающего внизу огня. Нижний этаж дома освещал размытый оранжевый свет, а значит, как понял Гованнон, его горн жарко пылал. Голоса перемежались лязгом молотов по железу, а искры белого огня видел даже слепец. Пахло раскаленным металлом, горящим углем и чем-то непонятным. Что, во имя Ульрика, там происходит?

Хоть Гованнон и вооружился кинжалом, он понимал, что не сможет покарать злоумышленника. Но кузница была его вотчиной, а потому негодяй непременно получит страшную рану перед тем, как прикончит его самого.

Он отсчитал двенадцать ступенек, повернул направо и отсчитал еще десять. Никогда прежде кузнецу не приходилось ощущать такого жара — огонь гудел и пылал так, как ни в одной кузнице из тех, где Гованнону довелось побывать.

— Кто бы ты ни был, убирайся прочь из моей кузни! — взревел хозяин воинственным голосом. — Клянусь Ульриком, я всажу кинжал в любого, кто попытается меня схватить!

Тут Гованнон различил у горна два силуэта — один высокий и сутулый, другой низкий и приземистый, он-то как раз размахивал чем-то наподобие кузнечного молота с короткой рукояткой. Светляками летели белые искры и пронзали слепоту Гованнона ясными, отрывисто-четкими вспышками. Кинжал выпал из рук кузнеца, когда он увидел возле ревущей утробы горна Бизена, который держал щипцами светящийся клинок, и гнома с чудовищно тяжелым с виду молотом, небрежно лежащим на плече.