Пендраг провел ладонью по собственной кольчуге и сказал:

— Гномы не шибко высокого мнения о нашем мастерстве в обработке металла, верно? Помнишь нагрудник, который я выковал Вольфгарту на церемонию соединения рук, с золотой чеканкой и рифлеными краями?

— Конечно, помню, очень искусная работа.

— Аларик назвал ее «сносной», что, видимо, по его меркам сродни поделке уровня подмастерья.

— Я думаю, он тебя похвалил, — заметил Зигмар.

— Я тоже так решил, — задумчиво произнес Пендраг. — Давненько он не наведывался в Рейкдорф.

— Полагаю, с головой ушел в изготовление обещанных королем Курганом мечей. Сам знаешь, Аларик не терпит спешки.

— Совсем не терпит, совсем. Может, мы могли бы нанести визит в Караз-а-Карак? — отважился предложить Пендраг.

Зигмар пожал плечами:

— Не думаю, что горный народ придет в восторг от нежданных гостей, друг мой. Разве что за исключением гномов, но даже тогда получение разрешения на въезд во владенья сопряжено с рядом формальностей. Отчего тебе так хочется увидеть мастера Аларика?

— Просто так. Он мой друг, и я соскучился по нему, только и всего.

Какое-то время они шли молча. Однообразие подъема в гору и постоянный полумрак угнетали. Зигмар чувствовал, как с каждой пройденной милей он ненавидит некроманта все пуще.

— Зачем кто-то может желать этого? — вопросил Зигмар, окинув взглядом унылый, бесконечно враждебный пейзаж.

— О чем ты?

— Вот об этом. — Зигмар широким жестом показал на мрачную долину. — Я могу понять жажду власти, но если кто-то способен наводить заклятья и наделен магическими способностями, почему бы ему не выбрать местечко поприветливей? То есть я хочу сказать, зачем кому-то отправляться в добровольную ссылку в такие ужасные края?

— Некроманту необходимо одиночество, — пояснил Пендраг. — Оскорбление мертвых нарушает одно из наших самых неприкосновенных табу. Такие дела нельзя творить на глазах у всех, следовательно, приходится жить там, где больше никто не хочет.

— Допустим, — кивнул Зигмар. — Тогда возникает следующий вопрос.

— Какой?

— Зачем вообще становиться некромантом?

— Чтобы жить вечно? — предположил Пендраг. — Чтобы обмануть смерть?

— Если обмануть смерть значит жить такой жизнью, я бы и пальцем не пошевелил. Пожелай ты избежать смерти, назвал бы ты подобное существование в окружении трупов жизнью? Нет уж, если такова цена за вечность, мне ее не надобно.

— Говорят, некоторые обращаются к некромантии в надежде вернуть любимых, совсем не обязательно, что они изначально были злодеями.

— Я любил Равенну и потерял, но мне никогда бы не пришло в голову обратиться к черной магии, чтобы вернуть ее.

— Не все люди похожи на тебя, Зигмар, — сказал Пендраг, тревожно поглядывая на темные небеса. — Естественно бояться смерти.

— Поверь, Пендраг, я не ищу кончины, но и не боюсь ее. Мы смертны, таков закон нашего мира, и это тоже делает нас людьми. Именно поэтому нужно ценить каждый миг — потому что он может стать последним. Некоторые живут в страхе всю жизнь. Боятся потерпеть неудачу и не делают ничего. Можно всю жизнь прятаться от опасности, а в результате все равно умрешь. Важно, как мы используем дар жизни, делаем ли себя лучше, помогаем ли ближнему всем, чем можем. Вот почему этот Морат так опасен: он живет только для себя и ничего не делает для других. В мире некроманта ничто не растет, не живет и не умирает. Безвременье и есть смерть.

— Равно как и голод, — сказал Пендраг, обернувшись через плечо на шесть сотен воинов. — Вьючные пони и люди несут запас еды на два дня. Если мы хотим найти эту Медную Крепость, лучше наткнуться на нее поскорей.

— Так и будет, — пообещал Зигмар, чувствуя, как крепчают ледяные порывы ветра из сердца гор, пробирающие до самых костей и впивающиеся прямо в сердце злобными когтями. — Мы уже близко. Уверен в этом.

— Надеюсь, ты прав. Не знаю, сколько еще смогу продержаться.

Единственным свидетельством хода времени были тени, медленно ползущие по склонам долины. После полуденного привала на еду и питье воины Зигмара продолжили путь. Почва долины под ногами сделалась еще более неровной.

Острые камни рвали одежду и царапали кожу, день все не кончался, а горные склоны становились все круче. Давила гнетущая тишина, которую нарушали лишь срывавшиеся откуда-то сверху камни. В узких расселинах, созданных неустанными ветрами, мелькали бледные тени. Воины стреляли в них, но безрезультатно, и Мирза приказал не тратить понапрасну стрел.

На расстоянии мили впереди долина резко поворачивала к северу, огибая черный отрог скалы, острый, как нож. По долине последним смехом самоубийцы пронесся очередной порыв ветра, и Зигмар понял, что они достигли цели.

— Развернуть знамена, — приказал он. — Стройте войско в боевое построение.

— Боевое построение? — усомнился Редван. — Но уже почти стемнело.

— Выполняйте. Мы на месте.

Белый волк кивнул, и распоряжение разлетелось по отрядам. Получив приказ, воины мгновенно перестроились. Они обнажили мечи, воодушевленные близостью цели. Зигмар снял молот Гхал-Мараз с пояса, и вокруг него выстроился отряд Белых волков.

Справа заняли позицию гвардейцы графа с Пендрагом во главе, а слева от Зигмара Мирза возглавлял отряд воинов Мидденхейма. Двигаясь быстро, но при этом не тратя сил понапрасну, армия держала курс на черный отрог. Щит к щиту, мечи наготове.

Когда воины Мирзы добрались до поворота, он замедлил шаг, гвардейцы графа зашли флангом, и весь боевой порядок армии развернулся, словно закрывающиеся врата, вращающиеся на петлях.

За отрогом обледеневшие скалы волнистыми склонами уходили к расположенному в самом сердце гор широкому кратеру диаметром в тысячу ярдов. Поверхность его сверкала, как зеркало: огромное неподвижное озеро когда-то давным-давно замерзло здесь в одночасье. Сломанные пики и странные нагромождения камней торчали над ледяной коркой, как сталагмиты в пещере. Над этим мрачным мерзлым пейзажем возвышалось грандиозное сооружение, которое могло быть только логовом Мората, ничем иным.

— Сохрани нас Ульрик, — выдохнул Редван при виде сверкающей твердыни.

Лукас Хаук не зря назвал крепость Медной, ибо в последнем свете дня она сияла так, словно была облицована медью. Высокие изящные башни. Гладкие стены, возведенные с большим искусством. Вход в крепость преграждала железная решетка с острыми зубцами, каждая башня светилась призрачным сиянием. В самом центре страшного замка над остальными возвышалась одиночная башня из перламутрового камня, из нее лился пульсирующий жуткий свет, и это мерцание высасывало жизнь из окружающего ландшафта, вместо того чтобы его освещать. Зигмар ощутил могучее притяжение башни, как будто именно там находился источник холодного ветра, который привел его сюда.

Он ожидал, что их встретит армия Мората, но кратер был пуст, неестественно пуст, отстали даже стаи ворон, которые кружили над ними с самых предгорий. Тысячи черных птиц обозревали армию Зигмара с выступов обледеневших скал, и император чувствовал их свирепый голод.

Птицы собрались в предвкушении пира.

— Вперед! — приказал Зигмар, и армия двинулась вниз, к Медной Крепости. Земля под ногами была скверной, многие воины поскальзывались.

Крепость тонула во мраке, налившиеся ливневым шквалом свинцовые тучи изрыгали молнии. Откуда-то издалека налетели свирепые порывы ветра, в котором Зигмару почудилась вонь мертвечины.

Когда армия вышла на гладкий лед озера, император в изумлении ахнул: глубоко подо льдом он увидел затонувший город.

Словно глядя сквозь чистейшее стекло, а не лед, Зигмар видел древний мегаполис, больше и величественнее, чем Рейкдорф, с башнями и зданиями, которые были даже выше горы Фаушлаг. Когда его воины увидели то же, что и он, по их рядам прокатилась волна восхищения и благоговейного страха.

Ничего подобного Зигмар в жизни не видел ни в одном царстве, хотя было ясно, что город выстроили умельцы из числа людей. Колоссальные строения поражали воображение. Огромные храмы, просторные дворцы, исполинские статуи… От их великолепия у Зигмара дух перехватило. Но, несмотря на все это, мертвый город был лишь насмешкой над живым, где жизнь идет своим чередом и каждый день разыгрываются драмы, как существенные, так и банальные. Едва у Зигмара возникла эта мысль, как город на миг дрогнул, словно был столь же призрачным, как утренний туман.