Молодых женщин избили плетьми, заковали в цепи и погрузили на корабли-волки в качестве военных трофеев. Детей принесли в жертву Кхарнату, темному богу крови, а их черепа на трофейных цепях привесили к знамени Кормака по прозвищу Кровавый Топор.

Кар Одацен созерцал охвативший деревню пожар и радовался победе. Он чувствовал, как обретают жизнь древние замыслы. Морщинистый сутулый шаман сидел на бревне, пока Кормак шествовал по пылавшей деревне, облаченный в кроваво-красные доспехи, которые добыл в гробнице Варага Череполома. Топор — страшное оружие, в которое Кар Одацен заключил обитавшую в гробнице тварь, — теперь уже не горел красным огнем, был темным и безжизненным, ибо на время утолил жажду убийства.

Глаза шамана обладали способностью видеть больше, чем у обычных людей, и он с улыбкой глядел на окутывающую Кормака красную дымку зла. То было сильнодействующее средство в деле объединения племен норсов, и эту ярость Кар Одацен заботливо взращивал и укреплял с тех самых пор, как Зигмар Молотодержец убил отца Кормака и изгнал норсов за океан.

Издревле селившиеся на периферии южных земель норсы чтили древних богов, за что их ненавидели и боялись. Мягкотелые южане не ведали о могуществе богов севера, а потому становились добычей норсов. Но потом ненавистный Зигмар объединил племена под своим знаменем и пошел войной на народ избранных.

Норсы ничего не могли поделать с таким могущественным врагом, им пришлось бежать в ледяные пустоши за морем. Там, средь безжизненных земель, они влачили жалкое существование и мечтали о дне, когда запоют боевую песню и поплывут на кораблях-волках на юг, неся смерть своим врагам.

Из всех норсов один только Кар Одацен был доволен новым домом, ибо в далеком прошлом уже путешествовал по этому заброшенному краю. Еще за сотни лет до рождения Кормака шаман рискнул отправиться в северные пределы мира, где сам воздух был пропитан силой, а земля дышала могуществом богов. В тело шамана влилась колоссальная энергия, боги благословили его долгой жизнью и силой изменить мир. Он мог подчинять своей воле стихии, подземные демоны покорялись ему, и во снах и видениях ему являлись образы многоликого будущего.

Вернувшись в мир людей, Кар Одацен на протяжении многих поколений жил среди норсов, выстраивая судьбу этого народа и приближая Конец Времен, когда Темные Боги наконец завладеют этим миром. Кар Одацен держался старых путей и с помощью Кормака сплотил племена норсов, собрав переживших обрушившийся на них гнев Зигмара и наполнив их сердца ненавистью.

С появлением Азазеля его цель стала как никогда близка.

Кар Одацен смотрел на пылающий форт, когда из объятых пламенем развалин поселения показался мечник. Он остановился рядом с Кормаком, и они уже вдвоем пошли к шаману, который разглядывал приближавшихся к нему воинов.

Кормак Кровавый Топор стал величайшим из военачальников норсов и объединил под одним знаменем много отчаявшихся племен, обещая отмщение. В сердце его пылала ярость, которая сожжет Империю дотла.

Серебряные доспехи Азазеля были залиты кровью. Этот человек получал наслаждение от мучений других, и в горящем форте было полно истерзанных тел его многочисленных жертв. За десять лет искусный мастер меча прошел большой путь с тех пор, как украденную им лодку прибило к побережью норсов. Тогда он бредил и был при смерти. Женщины племени выходили его, и когда он вновь обрел былые силы, Кар Одацен взял его с собой в северные пустоши. Там, в пределах богов, Азазель сражался с жуткими тварями, и кровь его наполнилась благословением. Там воин переродился. Как и у Кормака, у него тоже были свои причины ненавидеть Империю.

Жажда мести Азазеля была мечом, нацеленным в сердце императора.

Нелегко было Кормаку принять южанина как равного, но за годы сражений Азазель показал себя искусным и безжалостным воином. Его жестокость и красота вызывали восхищение и страх, он добровольно отказался от слабых богов южных племен и стал поклоняться кровожадным божествам Тьмы.

— Что ж, резня удалась на славу, — произнес Кар Одацен, когда к нему подошли два воина.

— На славу? — фыркнул Кормак, снимая шлем. — Да это так, ерунда.

Лицо военачальника норсов напоминало физиономию кулачного бойца: много раз сломанный нос стал плоским и шишковидным, глубоко посаженные злые глаза тяжелым взглядом глядели из-под нависших век. Волосы у него были цвета меди, кожа обветрилась за долгие годы жизни в тундре северных царств.

Покрывавшие лицо многочисленные шрамы свидетельствовали о горах черепов, принесенных Кормаком своему божественному покровителю. Проследив взглядом линию посаженных на кол удозов, он произнес:

— Среди них был лишь один воин, если не считать того, которого я убил на берегу. Их предводитель сразу же открыл ворота, когда мы начали убивать первых женщин. Такому не пристало быть вождем.

— Люди Империи сентиментальны, — заметил Азазель. — Это их погубит.

— Верно, — согласился Кар Одацен. — Им чужд путь битв и крови, которым идут норсы. Мир и покой превратили их воинов в баб.

— Когда-то ты был одним из них. — Кормак никогда не упускал возможности напомнить Азазелю о его южном происхождении. — Интересно, в чем выражается твоя сентиментальность.

Кар Одацен ждал, что Азазель рассвирепеет, но тот просто пожал плечами.

— Убив сестру, я покончил с этой слабостью, — сказал мечник. — И больше я не один из них. Я норс.

— Так и есть, — согласился шаман. — Скажи мне, Кормак, хорошо ли сражались роппсмены?

— Неплохо, — ответил Кормак. — Они же знают, что станется с их женщинами, ежели они оплошают.

Кар Одацен ухмыльнулся. Когда вскрылись льды у побережья, Кормак и Азазель на кораблях-волках отправились через океан, напали на города и поселения роппсменов и взяли в плен женщин и вождей племен, требуя от воинов службы в течение года в обмен на безопасность заложников.

Только условий сделки шаман выполнять не собирался. Он чувствовал, как буравит его взглядом Азазель.

— Роппсмены должны понимать, что ты не вернешь пленных, — произнес мечник. — Ты сожжешь их на жертвенном костре во имя успеха грядущего похода.

Как всегда, обманчивая привлекательность Азазеля привела шамана в замешательство, и ему пришлось напомнить себе, что за удивительной красотой темного принца скрывается безжалостный воин.

— Ты, Азазель, видишь многое из сокрытого, — заметил Кар Одацен. — У тебя дар?

Тот в ответ покачал головой и, улыбаясь, сказал:

— Не нужно обладать колдовскими способностями, чтобы знать: ты их убьешь. Я бы сделал то же самое. Медленно бы всех убил.

Шаман улыбнулся. Воистину, не было больше человека по имени Герреон. Остался один Азазель, служитель Шорнаала.

— Неважно. Они не в силах этого изменить. Но время идет, нужно уходить. Дым привлечет удозских воинов из других деревень.

— Пускай, — прорычал Кормак. — Шаман, я устал резать баб да стариков.

— И все же ты получаешь удовольствие.

— Кхарнату все равно, чью кровь мы проливаем, — сплюнул Кормак. — Но нам что за радость убивать столь жалких тварей? Мой топор алчет достойных противников для сечи.

— Терпение, Кормак, пока что не время для войны. Это время ужаса.

— Ужаса? Ужасом черепа для Кхарната не добудешь и не отвоюешь земли, принадлежащие нам по праву!

Кар Одацен поднял руку, успокаивая разбушевавшегося воина.

— Ужас — могучий союзник, Кормак. Он быстрее любой армии летит по земле и лишает храбрости каждого, кого коснется. Твое имя известно на юге, ибо звучит в каждом плаче, каждом паническом вопле. Ужас пред тем, что ты сотворил здесь сегодня, разнесется по свету, подобно чуме, рассказы о твоих кровавых бесчинствах достигнут дальних уголков Империи. Молва не станет скупиться на преувеличения, и ужас крадущимися в темноте крысами проберется в сердца воинов Зигмара и станет их терзать.

— Значит, пора выступать на юг? — воскликнул Кормак.

— Нет. Пока что нет. Прежде чем Империю поглотит пламя, нужно кое-что сделать.