А что ждёт меня, если я задержусь здесь? Подзаряжать какого-нибудь жирного старика? Разжигать камины и свечи? Воевать в напряжённой зоне? Для этого мою сытую и счастливую душу вырвали и перенесли сюда?

Скорее всего, на бесцветном лице Ларелии видны все мысли даже в отсвете тусклой лампы.

— Да не переживай ты так, Лара, — как-то по-отечески смягчается Седорик. — К последнему покосу Карлос разрешит вашу проблему, и ты вернёшься домой. А там подыщет тебе выгодную партию при дворе. Судя по тому, что он рассказал, твой огонь очень сильно поднимет цену на наследницу Нарави.

Прокручиваю его слова и закипаю. По ногам пробегает мелкая дрожь, по вискам лупят ускорившиеся потоки крови, в груди распирает от возмущения, кожу рук покалывает. Это по чём в этом мире барышни? Сколько они стоят на рынке невест?

А с подступлением слёз к глазам я понимаю, что не удержу огонь, сколько бы мне не пришлось дышать по квадрату. Меня как будто разрывает изнутри, принуждая выпустить на свет скопившуюся силу. На мгновение задумываюсь, как в это тощем тельце умещается такая мощь, и успеваю лишь на ходу открыть дверцу, чтобы не спалить соседей по экипажу.

— Варговы копыта! — вырывается у Седорика одновременно со столпом пламени, что тут же набрасывается на группу деревьев, окружённую кустами. Сразу становится светлее и снаружи, и внутри от пляшущих язычков по второй руке. — Тормози! — бахает в стену кулаком извозчику, но тот уже и сам натягивает поводья.

И если Седерик и не наложил в штаны от ужаса, то о Мисти и о себе я такого сказать не могу, потому что в салоне ощутимо воняет страхом.

Экипаж ещё не успевает полностью остановиться, а мой названный дядюшка выталкивает меня из него. Чем? Буду думать, что рукой, но кажется, на ткани моего серого платья остался отпечаток его здоровых сапог не первой свежести. Почти на той же части, что стала квадратной от тряски на твёрдом сиденье.

В общем, пока я лечу рыбкой вперёд с полыхающими конечностями, пламенем опаляет жухлую траву по обочине, берёзовую рощу в стороне и огромный ствол дуба, что не один десяток лет подпирает объёмной кроной небо. Небо, кстати, красиво озаряется «северным сиянием» от фаер-шоу.

И вот тут колючие мысли о несправедливости к женщинам в этом зачуханном мирке, где полностью отсутствует бытовая цивилизация, замещаются паникой, что сейчас я спалю здесь всё нахрен. И внутри будто ошпаривает ледяной водой, а зараза, что подселилась ко мне, с шипением затихает и впитывается в кожу, словно иномирные паразиты.

— Твою мать! — сплёвываю набившуюся в рот во время полёта дорожную пыль, перекатываясь на попу и подтягивая к груди острые коленки. — Можно эту дрянь как-то выдрать из моего тела?

Не хочу я уживаться с ней и учиться усмирять. Хватит с меня и этого мира, и этого чужого тела, и неизвестности впереди. Господь, верни мне мои запасики, моего Жорика, мой рынок и моего подкопчённого Аль-Али.

— Дааа, — тянет Седорик и присаживается рядом.

От трещащей в оранжевом пламени древесины пышет на нас жар, и если закрыть глаза, то можно представить, что мы в походе и расселись вокруг костра. Не хватает только гитары, голосистого завывания пьяненькой компании и запаха обугленного хлеба. Чёрного, потому что белый хлеб Мохамад Махмудович запретил жрать.

— И чего тебя так разозлило или возбудило? — лениво осматривает стихийные повреждения природных ресурсов Седорик. — Хорошо горит. Душевно.

Достаёт из кармана мешочек с табаком, проходится языком по самокрутке и делает то, что приводит меня в восторг — с лёгким щелчком выуживает маленький огонёк из пальца и прикуривает сигарету, активно причмокивая губами.

— В семь лет я поджёг коровник на ферме, когда соседский мальчишка сломал мою игрушку, — задумчиво пускает в прогретый воздух цепочку колец, а следом полупрозрачную стрелу. — Мгновенно выгорело всё поголовье, и зимой от голода вымерло четверть деревни. Еды было мало, особенно у крестьян, а налоги, ушедшие в королевскую казну, не позволили отцу закупить не хватающей провизии. И вроде, я не виноват. Всего лишь первый всплеск и неумение справиться, но вонь горящей плоти и погребальных костров навсегда оставили свой отпечаток. А в шестнадцать я чуть не спалил деревенскую шлюшку. Хорошо, что валялись мы в поле, а не в замкнутом помещение. Она отделалась ожогами на заднице и ляжках. Правда, трава на выгоревшем поле два года потом не росла.

— И в какую группу по силе вас определили? — машинально задаю глупый вопрос, шокированная его рассказом. — Военное подразделение, батарейка, бытовая зажигалка?

— Двадцать лет на защите границы государства, — невесело качает Седорик головой. — Ни жены, ни детей.

— Вам запретили жениться? — поворачиваюсь к нему.

— Нет. Браки у нас приветствуются. Стране нужно больше огненных магов. Просто не хотел такой судьбы своим детям и боялся оставить супругу вдовой, — сводит брови он, поднимаясь. — Ты владеешь страшной силой, Лара, которую надо всё время держать в узде. Любой всплеск эмоций может иметь очень серьёзные последствия. И чем сильнее и негативнее эти эмоции, тем больше урон. Однажды мой товарищ вернулся домой и застал убитыми жену и детей. За несколько минут была сожжена целая деревня вместе с жителями. Никто не выжил. Ни стар, ни млад.

— А товарищ? — в ужасе прикрываю ладонью рот. Что за дерьмо заселилось в Ларелию? Всю жизнь бояться свои же эмоции.

— Не смог вынести совершённое. Перерезал себе глотку, — отворачивается, затаптывает окурок и сплёвывает на дорогу. — Едем. До утра надо пересечь границу Дроуда.

Поднимаюсь за ним и запинаюсь на первом же шаге, видя ошалевшую Мисти. Бледная, потерянная, кажется, даже всхуднувшая. По крайней мере, сиськи уже не торчат двумя бидонами, а как будто грустно повисли, поддерживаемые животом.

— Я там поеду, — тычет трясущейся рукой в сторону скамейки кучера она, с трудом сползая со ступеньки экипажа. — Можно?

— Не влезешь, — скептически осматривает няньку Седорик, указывая, а вернее приказывая, ей кивком подбородка на прежнее место. — Девчонка больше не будет. Правда, Лара?

На небрежно брошенное «девчонка», я привычно реагирую раздражением, но тепло, опаляющее спину гасит моё возмущение. В конце концов, мужик ведь не знает, что мне давно за сорок.

Четыре дня, проведённые в дороге, показались мне самыми длинными и нудными днями в жизни. Вяленное мясо тошнотворным комом стояло в глотке, а вода, пахнущая тиной, вызывала стойкое отвращение. Нам бы остановиться у какой-нибудь харчевни, похлебать горячее, растянуть затёкшие кости на кроватях, но Седорик напрочь отказался где-нибудь светиться.

Мы спали, скорее от усталости, сидя на осточертелых скамейках, справляли нужду в кустах и жрали резиновые волокна какого-то дикого зверя. Я-то в силу данного мне молодого тела справлялась кое как, а вот Мисти совсем погрустнела от такого переезда. И как бы она не старалась делать вид, что всё нормально, держалась из последних сил.

Путешествие скрашивали лишь рассказы Седорика о магах, управляющих огнём, о принципах управления силой, о способах сдерживания эмоций под контролем. А ещё этот хмурый мужик оказался кладезем нескончаемых историй из своей и чужой военной службы.

— Мы даже не успели вступить в бой, — гудел он, улыбаясь в бороду. — Мелкий то ли от предвкушения, то ли от страха не справился и выдал сгусток себе под ноги. И всё бы ничего, да только лёд ещё не набрал всей морозной твёрдости. Трещины пошли по всему озеру, глыбы поднимались и переворачивались под нашим весом. Обе армии оказались в воде вместе с командирами. Мокрые, замёрзшие, опозоренные, а после ещё и простуженные. Сражение пришлось отложить на весну, а там правители договорились полюбовно.

Под вечер четвёртого дня мы сворачиваем на просёлку через лес и сквозь открытые ворота въезжаем на просторный двор с немногочисленными строениями.