— Никогда огонь не соединялся со льдом, — спокойнее произносит Ксарк, и лёгкая безмятежность растекается по его лицу. — Это противоречит природе. Боги не просто так сделали нас разными.

— Уверен, король песков и колючек? — агрессирует в тональности Тор, скорее всего, отреагировав на «недопринца». — До нас не дошли свитки со времён правления двух братьев. Храмовники старательно переписывали историю, обезличивая Варга и возвышая Валиса. Возможно, именно в смешанных браках рождались сильнейшие маги.

— Давайте прекратим спор, — рявкаю на них, устав выслушивать домыслы. Да и спину от тяжести ломит нещадно. — Нам не стоит задерживаться в Теодории. Нирану не стоит верить.

— Женя права, — убавляет морозилку Ториан. — Не время и не место выяснять отношения. Переодеваемся и седлаем коней. Для дам предлагаю взять экипаж.

Так мы и поступаем. Переодевшись в дорожный костюм, сворачиваю в узел свадебное платье и прихватываю его с собой. Сто́ит карете тронуться, как меня размазывает по сиденью усталость. Проваливаюсь в тревожную темноту, сменяющуюся густым туманом.

Удушливые клочья тумана лезут в нос и рот, забивая дыхательные пути и, кажется, насильно пролезая в лёгкие. Их склеивает вязкой субстанцией, и я не могу сделать полноценный вдох. Меня лупит паникой, сбивая с ног. Наверное, так ощущает себя утопающий, глотая вместо воздуха воду. За рёбрами горит, в глотке печёт, из глаз брызжут слёзы.

С глухим хлопком отрываюсь от своего корчащегося в судорогах тела и с ужасом смотрю как синеют губы, как бледнеет лицо и в немом крике искажается рот.

«Почему?» — шепчу бестелесными губами, наблюдая за последними секундами такой короткой жизни.

Ради этого меня вырвали из моего родного мира и вбросили в депрессивный мирок? Чтобы убить сразу, как только я начала входить во вкус?

Меня подхватывает ветром и уносит в серый туннель, где в конце пульсирует белая точка. С приближением она увеличивается, и сквозь мутную пелену просвечиваются контуры вполне современной комнаты. Вываливаюсь туда и прозрачной тряпочкой прилипаю к потолку.

Помещение очень смахивает на мою спальню. Вроде моя, но обстановка сильно изменилась. Мебель благородного венге сменила ламинированная белёсость и зеркала, вместо строгих портьер цвета чёрного кофе парчовое безобразие с золотом. Прямо перед носом пошлый абажур бордового цвета, как будто его позаимствовали из публичного дома, и круглая кровать под стать ему — чёрный шёлк и золото. А на ней…

Вижу Жорика, устало распластавшегося на смятой простыне. В одной руке сигарета, другой обнимает Ленку из ларька с зеленью. Оба потные, запыхавшиеся — явно не цены на петрушку обсуждали.

— И чего нам ещё кроме квартиры досталось от жирной коровы, котик? — с пошлой хрипотцой изрыгает любительница отменной говядины. Где рыхлый Жорка и мясо, нагулянное в предгорных лугах Новой Зеландии? И кого эта худосочная вобла назвала жирной коровой?

— Рынок, акции птицефабрики и лямов двадцать, половину которых придётся отдать нотариусу, провернувшему схему с завещанием, — стряхивает Жорик пепел в мою любимую чашку из дорогущего сервиза. — И ещё задрипанная дача, которую надо будет сразу продать, как только вступлю в права. На ней жила Женькина старуха, пока не померла.

«Хорошая дача, урод!» — рвётся изнутри, но звука не выходит.

Добротный дом, ухоженный участок, плодоносящий сад. Мама любила её до последнего вдоха, поэтому я не решилась продать загородную недвижимость. Думала, что будем с Жориком коротать на ней старость. А теперь эта паскуда наложит на всё свои грязные лапы.

Как? Разве можно подделать завещание? Это же карается законом. Видимо, за деньги можно всё. До противного обидно. Не так уж и любил меня Жорик. И его ласковое «беляшик» всего лишь ради долбаного бабла.

— И как ты только трахал этот кусок жира? — морщит нос Ленка, закидывая на бедро Жорки ногу и отпячивая костлявую жопу.

— Представлял тебя, зая, — рычит он, оскаливаясь и клацая зубами. За мой счёт сделанными зубами. Его фаянс встал мне в двухмесячный доход с рынка. — А потом залечивал душевную травму наличностью и золотой картой.

Козёл! Даже в этой прозрачной бестелесности становится больно и тошно. Вроде, уже остыла к Жорику, лишь жалея о за страдания на похоронах, но правда отвратительно колет где-то в области сердца. Вот так живёшь-живёшь, веришь человеку, выкладываешься в быту и отношениях, а потом узнаёшь, что ему противно было с тобой трахаться.

— Бедненький, намучался, — шаловливо шагает пальцами Лена по его волосатой груди, заискивающе заглядывая в глаза. — Ну теперь у тебя есть я. Ты же сделаешь меня директором рынка?

— Конечно, моя сладкая булочка, — ловит её кисть и спускает вниз к бубенцам.

«Конечно, моя сладкая булочка», — кривлюсь под потолком от рвотного позыва. Похотливый любитель сдобы и халявной жизни! И ему я отдала шесть лучших лет жизни. Стыдно. Стыдно за свою слабость и неразборчивость.

— А гарнитур с брюликами купишь, мася? — поднимается на четвереньки королева петрушки с укропом и облизывает ещё вялый член.

Ответ я не слышу. Меня утягивает в серый коридор, как в трубу пылесоса. Последнее, что вижу — кверху задранный тощий зад и дёргающуюся в работе голову. Господи, как теперь это развидеть? Вот шлюшка!

Туннель сменяется знакомым туманом и вязкостью воздуха. В густом мареве валяется моё, вернее Ларелькино, бездыханное тело, ждущее загулявшую душу.

— Я могу вернуть тебя туда, — скрипит голос Нечто, и чёрный провал в рукаве указывает в сторону вибрирующего прохода, откуда меня выкинуло сюда. — Или обратно на Оривию, если ты готова принять правильное решение и выполнить своё предназначение.

— А в чём оно? — шепчу, косясь на синеющее тело Ларелии. — Выйти замуж за правителя Пустоши и родить ему сына?

— Для него мы перенесли другую, — шевелится под капюшоном темнота. — Ты должна вернуть Луделии истинного короля.

— Тогда зачем нужно было отправлять меня в Пустошь? — бросаю претензию, вспомнив, сколько всего пришлось там пережить. Похищение, давление, не случившаяся казнь. Голова осталась на месте, а нервных клеток сгорело несметное количество.

— Иначе Эвелина не попала бы к королю Пустоши, а блудный принц не разобрался бы в своих чувствах. Люди… бестолковые, ленивые, несмышлёные, неблагодарные. Забыли о вере, о богах, о долге. Оривия гибнет от их слабости и распущенности. Новая кровь даст сильное потомство и спасёт умирающий мир. Решай, Евгения, куда тебе возвращаться. На Земле вот-вот очередная душа покинет подходящий сосуд.

— Не хочу на Землю, — вспоминаю Жорку с Ленкой и то, что в родном мире у меня ничего и никого больше нет. А на Оривии…

— Верни меня к Ториану.

Болезненно падаю вниз и с болью просачиваюсь в Ларкино тело. Никогда не думала, что душа может испытывать физическое воздействие. Явственно испытываю на себе, как делает живительный вдох сердце и кровь с натягом начинает циркулировать по венам.

— Надеюсь, больше не увижу тебя, — с брезгливостью выдаёт Нечто, и истаевает в тумане, а меня приподнимает и выбрасывает в неизвестность.

Ощутимо плюхаюсь задом на жёсткую скамейку и трусливо открываю глаза. Экипаж мерно трясётся по дороге, Эва сладко спит, подложив ладони под щёку, с улицы раздаётся стройный топот копыт, а я задумчиво пялюсь в темноту, нервно ощупывая руки и ноги.

Странно, раньше на встречу с Нечто перемещалась только эфемерность, а сегодня, судя по демонстрации отделения души от тела, меня из кареты вытаскивали полностью. Или показали фокус для устрашения. И не спросишь никого. Соотечественница дрыхнет, мужики дышат свежим воздухом, поругиваются…

Поругиваются? Машинально ищу кнопку или ручку, чтобы опустить стекло, но натыкаюсь лишь на деревянную щеколду, удерживающую в закрытом состояние дверь. Чертыхаюсь и отвожу в сторону полированный брусочек, приоткрывая небольшую щель.