— Ты, сука кудрявая, совсем охренела?! — такой профессиональной прокуренности в голосе позавидовал бы сам Джигурда. — Давно зубы не прореживали и не реставрировали фасад?! Так я быстро восполню пробел и удовлетворю твои мазохистские потребности!

Вот и познакомились с сестричкой. На меня смотрит такая же блёклость, как и я, только чуть потолще и постарше. Злость так искажает её рожу, что мне мерещатся раздвоенный язык и подрагивающие змеи вместо волос.

А чтобы она точно приняла мои слова в свой адрес, вытягиваю руку, тыча в неё указательным пальцем. И вот тут выражения лиц всех присутствующих, включая меня, вытягиваются в недоумённую и растерянную маску. По предплечью начинают подпрыгивать язычки пламени, а с ладоней срываются яркие искры. Они падают на каменный пол в нескольких сантиметрах от замшевых туфель сестрицы и угрожающе шипят, выдавая негодование серыми струйками дыма.

— Это что-то новенькое, — ошарашенно выплёвываю, поднося ладонь к глазам и рассматривая зажигалку. Растопыриваю веером пальцы, кручу из стороны в сторону ладонью и любуюсь каким-то потусторонним свечением. Подсознательно чувствую адову температуру горения, но в реале ощущаю лишь ласковое тепло и что-то пушистое в груди.

— Зачем вы её родили, папенька? — первая приходит в себя Аделия, жалобно всхлипывая и прячась за спину отца. — Она отняла у меня всё. Перспективный брак, свободу, обеспеченную жизнь во дворце. И дар… дар огня она тоже отобрала. Им должен владеть первенец! Он мой! Верни его мне, дрянь!

Нытьё девки приводит и меня в чувства, выдёргивая из оторопелости и вбрасывая в кипящую злость. Вот не зря я никогда не хотела иметь братика или сестрёнку. Для меня было достаточно пьющего отца и всегда заёбанной подработками матери. Ещё один спиногрыз в семье доканал бы маму окончательно. А так, ушла она спокойно в мир иной на подаренной мной даче, занимаясь цветочками и макраме.

— Забирай, — выбрасываю вперёд руку, и огненный шматок впечатывается в стену, слегка прихватывая рюшу платья старшенькой.

Ро́дный отец тут же спохватывается и огромной лапищей сбивает пламя с верещащей дочери. Ей же он выпихивает доченьку в спальню и угрожающе рявкает:

— Ты сейчас успокоишься и помолчишь, Аделия. И не дай тебе Святой Валис проронить хоть слово об увиденном здесь. Никакого огня не было. Деклан нарушил гостеприимство и был сожжён божьим гневом. Вы всё это время находились в своих спальнях.

— Может вы и наложите всем печать неразглашения, папенька, но что будете делать, когда дознаватели полезут прислуге в головы? — воинственно скалится Аделия.

— Сканирование дозволительно только с согласия хозяина дома, а я не позволю вредить разуму своей семье и слугам, — устало опускается Карлос в кресло и оглаживает взлохмаченную бороду. — Иди, Аделия, в комнату. Потом поговорим.

— Но…

— Иди. Не гневи отца.

До меня доносится шуршание юбок и следом раздражённый хлопок двери. Дышу по квадрату, замечая, как с успокоением затухает пламя. Мне нужно обдумать произошедшее, откалибровать и разложить по полочкам, пошуршать извилинами наедине с собой, но…

— Ларелия, дочка, — зовёт отец, тяжело вздыхая.

Уверена, он лучше меня знает, что случилось с несчастной Ларелией, поэтому без спора захожу в спальню. Сажусь во второе кресло и нервно закидываю ногу на ногу. Вглядываюсь в лицо «папеньки» и буквально слышу, как перекручиваются у него в голове шестерёнки. Звонко, протяжно, изнуряюще.

— Ты же понимаешь, чего произошло в подземелье? — тихо, с надрывом произносит он.

— Догадываюсь, — киваю в ответ. — Кажется, этого Деклана спалил не Святой Валис.

— Скорее всего, от пережитого шока в тебе проснулся дремлющий дар. Очень сильный дар огня, — как-то растерянно чешет он пятернёй космы. — Поэтому ты должна исчезнуть.

— Почему? — подаюсь вперёд, совсем не ожидав такой развязки. Почему-то перед внутренним зрением скачут напуганные картинки как меня топят в болоте или закапывают в лесу. — Насколько я поняла, иметь дар огня хорошо.

— Хорошо, — тянет Карлос тоном, как будто читает загробную отповедь. — Только убийство королевского лекаря карается смертью. Казнь путём отсечения головы без суда и следствия. И не важно, что полыхнуло в защитных целях. Уже утром тебя поведут на эшафот.

— Но он же изнасиловал меня, — неверующе гляжу на мужчину, растрепавшего ещё больше растительность на голове. — Мне что, нужно было лежать и терпеть?

— Нет, — подбирается «папенька» и нежно сжимает мои кисти. — Я бы сам порвал его на части. Но, пока дознаватели во всём разберутся, твоё тело уже зароют в землю. Потом, конечно, от короля придут извинения и компенсация, только дочь нам никто не вернёт. Поэтому мой старый друг вывезет тебя сегодня ночью. Собери всё необходимое. Времени мало. Будь готова к полуночи.

Ро́дный батюшка стаёт, по-отечески сжимает мои плечи, кажется, тихо всхлипывает и спешно покидает комнату. А я в растерянности пялюсь в невидимую точку в пространстве, не в состояние переварить всю эту массу, свалившуюся одним махом на меня. Как будто на моей улице щедро перевернулся самосвал. Только из кузова вывалились совсем не пряники.

Стою перед раскрытым шкафом, наполненным длинными платьями, нижними юбками, каким-то подобием чулок и нижнего белья и пытаюсь понять, чего из этого необходимое. Вон тот голубой наряд с легкомысленными рюшами? Или эта ряса грязно-коричневого цвета? Те панталоны с кружевами до колен? Целомудренная ночная сорочка, закрывающая тело от подбородка до пят?

— Господи, — сползаю перед вместилищем «модной» одежды и впиваюсь ногтями в кожу головы. — Лучше бы я лежала в больнице вся переломанная. Либо с вниманием отнеслась к словам Мохамада Махмудовича и прошла бы мимо террасы ресторанчика и жадно жрущего мужика.

— Ларелия, деточка, что же вы сидите? — просачивается в спальню Мисти, неся в руках поднос с едой. — Батюшка сказал поторопиться. Перекусите, а я займусь сборами.

Протяжно вздыхаю и поднимаюсь с пола. Подкрепиться не помешает, хотя кусок не лезет в глотку. Не лез бы он раньше, когда я жрала как не в себя, не оказалась бы здесь. А во всём виновато неправильное питание в детстве. На полезную еду денег не было, что вполне замещалось бабушкиными пирогами и плюшками. Их в меня запихивали с удвоенной силой, чтобы соседи не шептались, что Женечку не докармливают.

— Хозяин сказал, что вы изъявили желание переселиться в монастырь и провести год в молитвах, — сдвигает в сторону все яркие платья Мисти и откладывает на кровать серую, коричневую и чёрную скромность. — Как же так? Молодая барышня решила похоронить себя в застенках храмовых строений? Подумаешь, попался подлец на дороге. Разве на этом заканчивается жизнь?

— Я не нуждаюсь в нравоучениях, — обрубаю её, засовывая в рот что-то похожее на репу.

Отвратительно. Как они это едят? Как они все вообще здесь живут? Тёмный век. За смерть насильника ведут на эшафот или предлагают другую альтернативу — монастырь. Уверена, что еда и условия проживания там значительно хуже. Бедная девочка. Бедная я.

— Конечно, — всхлипывает баба. — Нянька Мисти никому больше не нужна. Выросли детки. Самостоятельные стали. Сами решили. Сами уезжают. А как же я без вас, деточка?

Несмотря на текущие слёзы, тётка справно складывает и пакует в безразмерный саквояж вещи. Не скажу, что прониклась её мудовыми рыданиями, но всё же она одна из немногих, кто относится ко мне с любовью и может помочь разобраться в тонкостях этого мира.

— Что, я молиться что ли не умею? — кидает щётку и какие-то баночки в сумку Мисти. — Умею. За двоих могу на коленях стоять. И кельи уберу, и одежду постираю. Как моя девочка обойдётся без меня?

Стиральная машинка, посудомойка, робот-пылесос, клининг, мягкие ковры, мультиварка, гриль, тостер… Перечисляю про себя приборы, созданные для облегчения домашнего труда и оставленные все там. От этого тоска становится ещё невыносимее. А автомобили, поезда, самолёты… Вряд ли здесь лучшие умы изобрели что-то подобное раз освещение до сих пор свечное.