Солнце стои́т в самом зените, когда мы добираемся до сторожевой башни и видим обугленные груды камней возле неё. От разрушенной стены тянется серый дым, а мой чуткий слух улавливает сдавленный стон изнутри. Собираюсь броситься туда, но в последний момент вспоминаю о притихшей попутчице, сыто посапывающей во сне.

— Я проверю, — осторожно выбирается из седла друг и сжимает рукоять кинжала. Его грузное, тяжёлое тело вмиг переходит в боевой режим, а движения становятся плавными и тягучими, как у хищника, заприметившего свой обед.

— Будь осторожен, — киваю ему, направляя Вихря поближе к входу.

Пока Седорик там, старательно ловлю все исходящие звуки. Стоны звучат громче, голос товарища вибрирует по кладке, с грохотом рушатся балки перекрытий, поднимается пыль и наступает тишина.

— Что это? Где я? — подскакивает от шума Эва, чудом не слетев с коня благодаря моей хватки. Оборачивается и с завыванием тянет: — Опять ты?

— Тебя, как я посмотрю, совсем не обучали манерам, — рявкаю ей, перекидывая ногу и спружинивая на землю. — Сиди и не двигайся. Веди себя разумно. Не вынуждай меня применять силу.

Убедившись, что девчонка впечатлилась угрозами, пригнувшись, крадусь в полумрак разрушенного строения. В ноздри бьёт устойчивая вонь горелой плоти, металлический запах крови и пары́ отчаяния, витающие в воздухе.

— Сед, — зову его, до рези в глазах всматриваясь в облако витающей пыли. Столько лет вместе по гарнизонам, по военным предприятиям, по опасным вылазкам в стан неприятеля, и потерять товарища в такой нелепой ситуации. — Седорик, Варговы копыта, отвечай, старая развалина.

— С развалиной ты погорячился, мой ледяной друг, — кряхтит он из-под завала, с трудом сдвигая почерневшие доски. — У меня здесь один выживший. Остальным уже не помочь.

— Нападение? — бросаюсь к Седорику и помогаю ему выбраться из плена.

— Вряд ли, — встаёт и отряхивается как медведь, вылезший из воды на берег. — Похоже на удар молнии. По центру стеклянный фонтан, а вокруг разбросанные останки разорванного на куски тела.

Вдвоём вытаскиваем выжившего мужчину, неизвестно на чём цепляющегося за жизнь. Почти весь в ожогах, в почерневших струпьях и в сочащихся кровью ранах. Без сознания, в невменяемом бреду, шепчущий о божьем гневе и о проклятом дожде.

— Не уверен, что мы его довезём, — прощупывает пульс Сед, присев на корточки.

— Здесь его оставлять тоже нельзя, — в раздумье топчусь рядом, прокручивая приемлемые решение, но ничего путного в голову не приходит. Раненый сильно замедлит наше передвижение, но бросать на верную смерть человека подло.

— Я врач, — неловко сползает с Вихря Эва, торопливо одёргивая длинную юбку. — Дайте посмотреть.

Склоняется над мужчиной и надавливает на шею. Безмолвно пошевелив губами, споро осматривает и ощупывает повреждения, словно опытный лекарь или потомственная ведьма. Возможно, словом врач называются ведуньи в каком-то Новосибирске или на улице Петухова.

— Воды, — командует девчонка и выхватывает у Седорика из рук флягу. — Его нужно срочно доставить в ожоговый центр, иначе мы потеряем пациента.

— У Ксарка служит сильная ведьма, — отбрасываю очередной непонятный бред Эвы и достаю верёвку. — До неё полдня пути. Сед, леди посадишь к себе. Я возьму раненого.

Привязав тихо стонущего бойца к седлу, пришпориваю коня и держусь блекующей точки на горизонте. Если мне не изменяет память, так отсвечивает на солнце замок Ксарка. О разведке обстановки и о составление безопасного плана приходится забыть. Умирающий человек, безвольно болтающийся на каждом шаге лошади, требовал незамедлительной помощи, лишив нас возможности незаметно подойти к врагу.

Подъезжаем к владениям пустынников мы как никогда вовремя. Не просто так меня терзало беспокойство. На вытоптанном песке собралась толпа жителей Пустоши, а на небольшом возвышение на коленях перед колодой стои́т Лара. Позади неё здоровенный мужик протирает лезвие топора тряпкой, а на прозрачном троне перед ними гордо восседает Ксарк собственной персоной.

Да что за хрень творится с этим миром?! Выплеснула эмоции — смерть. Не справилась с огнём — смерть. Рубанула отдачей за обиду — и тут тоже смерть.

Сбежать от несправедливого гнева одного самодура и попасть под уязвлённую гордость другого могу только я. Папа Карлос рисковал семьёй и жизнью друга Седорика, спасая мою бедовую голову от топора, так этот одуревший от власти правитель решил исправить оплошность короля Теодории — отвести меня на плаху.

— Так что казни быть. Либо путём сожжения, либо отсечением головы, — рявкает повелитель Пустоши, и у меня падает челюсть.

— А не охренел ли ты, облезлый погонщик варанов? — дёргаюсь, чтобы вскочить, но не могу шевельнуть ни одной частью тела.

Всё как будто одеревенело, корой покрылось и мхом поросло. Да и с голосом ерунда какая-то. Визгливый тембр Ларельки потяжелел и пошёл трещинами, словно пока я валялась в бессознательном состояние, меня скармливали мешком цемента и из пульверизатора опрыскивали, чтобы лучше схватился.

— Заткни её, ведьма! — лупит кулаком по столу Ксарк, и от толстого стекла столешницы отваливается большой кусок, с хрустальным звоном подпрыгивая по полу и с бряканьем утыкаясь в угол.

— Тут или обездвижить, или обезмолвить, — скрипит Верея, качая головой и всем видом показывая, чего думает о высокопородной бестолочи, заигравшейся в кривое правосудие. — Сам хотел, чтобы девочка в памяти была.

— Пусть от души прочувствует весь процесс, суч…, — ехидно ухмыляется карамельный упырь, кривя в оскале рот. Разве что пена с клыков не капает. — Сначала как взрезается кожа, потом как перерубаются позвонки, а следом как свет жизни навсегда вытекает.

— После переруба позвонков я уже ничего не почувствую, урод! — выплёвываю в воздух, хотя огненное нутро жаждет плюнуть доморощенному садисту в рожу. Лавой, чтобы сразу до костей прожгло и мозжечок подкоптило. Ишь, как смакует процесс казни, гурман.

— Значит отпиливать будем медленно, — прищуривается он, сжимая кулаки. — Быстро неинтересно.

А я смотрю на него и прощупываю свою силу, тоскливо скулящую где-то в животе. И не шелохнётся родимая под ведьминым влиянием. Сжалась и не может вырваться из невидимых пут для того чтобы подпалить павлину хвост и спасти мою голову.

— Увидимся на закате, — пинает ножку подбитого стола и выходит из комнаты. Разве что не насвистывает походный марш.

— Ты бы молила о пощаде, глупая, а не огрызалась, — протяжно вздыхает старуха, складывая склянки и глиняные горшочки в корзину. — Этот же дурень сначала убьёт тебя, а потом жалеть будет. Да только не исправить потом. И Варалию не вернуть. Так и вымрем все, не увидев цветущих лугов и дождя тёплого. Охо-хо-х.

Подхватывает заполненную корзину и исчезает следом за своим правителем, оставляя меня обездвиженной и беспомощной. Только мозг мой не обездвижен и регенерирует одну картинку за другой. Вспышками показывает всю прошлую жизнь. Бабулю, с любовью откармливающую меня пирожками и гладящую по пухлым плечам, маму, работающую круглые сутки и радующуюся последние свои годы цветочкам и клубничным грядкам на даче. Даже отца-алкоша, чтоб ему пусто на том свете было.

Особенно вспоминается Жорик и его милое «беляшик». Как он плакал над гробом моим, как убивался, провожая в последний путь. И Мохамад Махмудович, твердящий, что жрать надо меньше, ни с того ни с сего привиделся. Вот прав он был. Моя прожорливость и сгубила меня.

Почему-то с тоской память вытянула Льдышечку. Нормальный ведь мужик, если рот не открывает и не говорит исподтишка гадости. Могли же спокойно поговорить, разобраться, прояснить беспокоившие его вопросы, а не устраивать фейерверки с удушением и возгоранием.

Найди мы общий язык, и не лежала бы я здесь, дожидаясь смерти. И слёзы, сука, не текли бы ручьём, словно организм решил наплакаться на всю жизнь. Никогда не прощу правителю Пустоши эти слёзы.