— Ты же обещал присмотреть за ней! — в гневе басит товарищ, тряся за её спиной кулаками. — А если бы Лара самосожглась от страха?!

— Пока пострадал лишь бурый, — тычу рукой в кучку замороженной и обгоревшей туши, по-своему радуясь, что зверушка отмучился. Гореть заживо то ещё удовольствие. Лучше быстрая смерть от болта или мгновенной заморозки. — Даже на жаркое не пойдёт. Увидела, Лара, живого медведя?

— Он схватил меня за плечо, — заикается девчонка, жалуясь Седорику. — Тихо подошёл сзади, рыкнул и вцепился. Я чуть не умерла от страха. Думала, что эта зубастая тварь сожрёт меня.

— Куда уж ему, — ухмыляюсь, усаживаясь на подмёрзший мох.

«Хамло. Что б он отпялил тебя в твой аппетитный зад и примёрз в нём намертво», — почему-то всплывают в памяти её тихие пожелания, которые она бубнила себе под нос думая, что я не слышу. Скромница, домашний цветочек. А с языка слетают фразочки похлеще, чем в кабаках у пьяных наёмников. За такие слова ей рот надо с мылом вымыть и по жопе розгами отходить, чтобы сидеть не могла неделю.

— Ничего, ничего, — гладит её по спине Седорик. — Все живы, пожар остановлен. Сегодня отдохнёшь, а завтра начнём обучение. К сезону покоса справимся. Будешь держать в себе своего зверя.

Отпускает её и идёт ко мне, протягивая руку.

— Спасибо, друг, и прости, что вспылил, — дёргает вверх, помогая подняться. — Ты тоже отдохни денёк и в путь. Отец заждался уже тебя.

Киваю, хлопаю его по плечу и осматриваю поле погрома. Солнце делает своё дело, стаивая лёд с обгорелых и уцелевших деревьев. Капель звенит в притихшем лесе, и потоки ветра уносят пепел к облакам. В отличие от нас, огненные маги всегда производили больше ущерба. А эта девица переплюнула любого огневика.

Отец, действительно, ждёт. Мы не виделись больше года. После того, как он похоронил мать, я один у него остался. Но, наверное, Валис прислал меня сюда не просто так. Эта девчонка одержима Варгом, и я должен выяснить кто она и спасти от этой заразы старого друга. А, возможно, и королевство.

— Знаешь, отец подождёт, — скрещиваю на груди руки и всем видом показываю, что не отступлюсь. — Без меня вы лишите Дроуд леса, а твоё имение стен. Я остаюсь. Подстрахую тебя в обучение.

Останется он! Надменный индюк! Пришёл, палочкой взмахнул, устроил зиму в Якутии! Всех насекомых и мелких грызунов заморозил! И не надо мне говорить, что перед этим я эту живность сожгла! Не моя вина, что Снежный Королевич просрал косолапого, непонятно о чём замечтавшись. Не я виновата, что медведь оказался гурманом и решил пожрать не малину, а меня, объевшуюся теми же ягодами.

Передёргиваю плечами, зябко растирая плечи. Холодом тянет изнутри. Трясёт не по-детски. То ли ловлю отходняк после пережитого ужаса, то ли мёрзну в заиндевелом воздухе, потрескивающем снежным морозцем. Прямо как дома в январе.

Стискиваю зубы и оглядываюсь. Ядрёна вошь! Дерьмо мамонта! И всё в том же духе…

На расстояние взгляда чернотой режет глаза выжженное поле с замороженными остовами деревьев. От малинника не осталось даже трухи. На земле, рядом с обугленными останками мишки, то там, то здесь разбросаны памятуемые мной ранее птички и грызуны, не успевшие спастись от прожорливого пламени. И вонища стоит жуткая. Палёной шерстью, горелым мясом, затушенным водой кострищем, вскипевшей болотной жижей.

Жалобно выдыхаю, выпуская изо рта морозное облачко. Второй пожар за день. Я в ударе, и, явно, преуспела в создание вокруг себя апокалиптического антуража. И чем дальше, тем всё большую опасность представляю для окружения.

Страшно представить, на сколько увеличилась бы площадь пожара, если бы не все эти фокусы и пасы Льдышечки. И я бы бросилась к нему с благодарственной речью, но он своей сволочностью отбивает у меня любое стремление на общение.

Его сарказм по поводу моего желания увидеть живых медведей и уточнение, что после меня медвежье мясо даже не сгодится на ужин, вызывает стойкую потребность надавать с ноги по щам, а не расшаркиваться в любезностях. Где он был, когда двухметровый хищник с клыками с мою ладонь и с когтями не меньше облизывался в предвкушение?

Седорик качает головой, треплет бороду и подталкивает меня с выжженного пятна. Минут через десять быстрой ходьбы мы достигаем кромку живого леса. И весь путь до дома меня гложет совесть за содеянное. Она впивается своими мелкими зубками, как пиранья рвёт на кусочки плоть и заставляет кровоточить душу. Это тело принадлежит Ларельке, а душа-то моя. И она болезненно переносит огнедышащего подселенца.

— Лара, деточка, — всплескивает руками Мисти и прижимает их к груди, утапливая в щедро данные природой округлости. — С тобой всё нормально?

— Всё хорошо, тётушка, — попадаю в её душные объятья, мечтая быстрее скрыться в своей комнате.

— Вот говорила, что неможно де́вице бегать на охоту, — ведёт она меня к лестнице и не спеша поднимается по ней. — Сейчас снимем это тряпьё, примем ванну и баиньки.

И раздеваясь, меня не отпускает вопрос: почему же одежда на мне остаётся целой, когда всё остальное вокруг сгорает моментально? Всё. Дерево, ткани, чужая плоть.

Как бы ужасно это не звучало, я понимаю, что по нелепой случайности стала машиной для убийств. В своём мире пожалела облезлую шавку. В этом… Лучше не считать трупы, что уже оставила и потом оставлю за собой.

Мисти укрывает меня одеялом и покидает спальню, а я, наконец, разрешаю себе разложить по полочкам происходящее. Спокойно, без лишних эмоций, стараясь не тревожить ту тварь, что пустила во мне корни и уничтожает любые препятствия по щелчку пальцев.

Странно, но перебирая показанное во сне, мне уже не так больно от увиденного. Ну да, умерла, кремировали, похоронили. Моя душа, мои воспоминания, мой опыт выживания — они со мной, здесь, и мне необходимо научиться существовать в этом мире. Чужом, непонятном, отсталом от цивилизации, опасном. Теперь в моём новом мире.

Вспомнив прошлое, переварив настоящее, смерившись с будущим, я засыпаю. Видно, растратив на поджёг энергию и измотав себя муками совести, просыпаюсь я лишь утром следующего дня. С радостью замечаю белые занавески в тонкую полоску, отполированные брёвна стен, забитых паклей, коричневую дерюжку на полу из крашенных досок, переживший эту ночь коренастый шкаф и колченогий табурет рядом. Всё в целости и сохранности. До чего же мало нужно для счастья.

Переодевшись в очередное платье, что досталось мне от прислуги, спускаюсь вниз, прислушиваясь к шуму дома. Со двора слышен гомон рабочих, лай собак, кудахтанье куриц, а из столовой доносится только напряжённый скрип столовых приборов о посуду и гнетущее молчание собравшихся за столом.

Мисти, Седорик и Ториан молча жуют, уставившись каждый в свою тарелку. Мой приход, как будто, остаётся незамеченным. Лишь Гелия, бесшумно проскользнув, ставит передо мной яичницу и стакан с горячим отваром, похожим на плохого качества цикорий.

— Благословение Валиса этому дому, — присаживаюсь на стул, лишний раз удивляясь неприспособленности здесь к уюту и удобству. Неужели нельзя бросить на жёсткие сиденья мягкие подушки из пера.

— Как себя чувствуешь? — отрывает от еды своё внимание Седорик, поднимая голову.

— Выспалась, дядюшка, — улыбаюсь ему и с озверевшим аппетитом набрасываюсь на яйца, параллельно цепляя на вилку порезанное мясо птицы.

— Ночь прошла спокойно? — интересуется Льдышечка, исподлобья глядя на меня.

— Ну, раз пожарников не пришлось вызывать, то без эксцессов, — киваю и, только ляпнув обыденное в моём мире, незаметно напрягаюсь.

— Пожарников? — удивлённо взмывают к линии роста волос брови Ториана. — Это что за зверь такой неизвестный?

— Судя по тому, что лес не сгорел полностью, — спешно шевелю шестерёнками, придумывая убедительный ответ, — пожарником можно считать вас, Ториан. Охота — охотник. Пожар — пожарник, — глупо хлопаю глазами, объясняя женскую логику.