— Потоп — потопник. Куры — курник. Навоз — навозник. Не за столом будет сказано, — продолжает последовательно Льдышечка, осматривая меня с какой-то жалость, что я сама себе кажусь недалёкой и болезной на голову. — Столько всего нового можно придумать, наделяя по делам.

Улыбаюсь, спрятавшись за кружку с питьём. Не говорить же ему, что есть такой жук навозник. Что пирог с курицей и грибами называется курником, а утонувших называют утопленниками.

— В детстве мы с братом часто придумывала необычные слова, — ставлю на стол стакан и непринуждённо отрезаю кусочек яичницы. — Суровыми зимами особо нечем себя занять, а словесные игры помогали скрасить досуг. Иногда, выходили очень смешные варианты.

— Отец не одобрял такие игры. Говорил, что лучше бы над книгами сидели, — помогает врать Мисти. — А мать всегда поощряла детские развлечения. Добрейшая женщина.

— Да, — грохает в бороду Седорик, разламывая тушку курицы пополам. — Маруша всегда была сердобольной. Всех сирых и убогих подбирала и вела во двор. Хромых собак, драных котов, нищих работяг. Замёрзнут же. Заболеют, умрут. Надо отмыть, накормить, полечить.

— Мне очень не хватает маменьки с папенькой, — тяну с грустью, тяжело вздыхая. — И Оби, — не забываю припомнить младшего братишку.

— А у племянника огонь проснулся? — отдирает от меня морозный взгляд Ториан и сверлит им жующего Седорика.

— Не, — невнятно буркает тот, мотнув головой. — Я, честно говоря, надеялся, что детей Мары обойдёт стороной этот дар. Но… Теперь переживаю, что и мальчишку не убережёт.

— Многие мечтают о магической силе, — как-то не весело заявляет Льдышечка.

— Они просто не представляют каково жить с ней, зависеть от неё, постоянно контролировать себя, бояться за близких, — невесело усмехается дядюшка. — Тебе ли не знать.

Все замолкают, задумчиво ковыряясь в тарелках, и в столовой наступает неуютная тишина, прерываемая звоном посуды. Чем больше я вижу и слышу, тем ненавистнее мне та тварь, что засела внутри. И проку от неё никакого, лишь проблемы одни, и взорваться я могу как окислившаяся батарейка, и убить кого-нибудь со злости.

Не надо было так гнать. Не стоило выворачивать руль, спасая бездомную собаку. Сейчас бы ехала на любимую работу, позавтракав с Жориком. И никаких надменных мужиков, никакого горшка вместо толчка, никакой необузданной силы и полное отсутствие страха не так подумать и не то ляпнуть. Единственный плюс худобы Ларельки — жрать можно от души, и голова не болит от того, что кость устала таскать лишнее мясо.

— А теперь займёмся усмирением твоего дара, Лара, — вытирает ладони о полотенце Седорик и со скрежетом двигает собой стул от стола. Он невозмутим, а меня от страха сразу начинает тошнить, хочется на горшок по нужде, на руках встают дыбом волоски.

Идём к курятнику, и я непонимающе кручу по сторонам головой. Если в обучение входит уборка обосранного сена, то я пас. Вот ещё за животинкой мне только не приходилось ухаживать.

Дядюшка подходит к кучке сена, сгоняет с него наседку, и из примятой травы высовывают головки восемь жёлтеньких комочков. И даже моё сорокадвухлетнее сердце пропускает чувствительный скачок, когда умиляешься беззащитному детёнышу. Не важно кто перед тобой — птенец, котёнок, жеребёнок, мышонок — его хочется обнять, нюхнуть, чмокнуть в мордочку.

— Сейчас огонь тебе неподвластен. Питается любыми сильными эмоциями, бунтует, набирает силу и вырывается наружу, указывая, что он твой хозяин, а не наоборот, — сдвигает ногой обеспокоенную курицу в сторону дядюшка и подхватывает пушистого кроху. — И пока ты не научишься контролировать всё, что копошится в твоей головке, его не приручить. Как с собаками. Они постоянно пытаются отстоять свой авторитет, и им всё время приходится указывать их место.

— Чем мне помогут цыплята? — беру по примеру Седорика малыша и утыкаюсь носом в пушок. Странно, он пахнет теплом, солнцем, нагретой солнцем пшеницей, а не помётом, вонь которого навязчиво лезет в ноздри.

— Они вызывают правильные эмоции, — расправляет ладонь дядюшка, приподнимая её на уровне глаз. Мелкий желтохвостик нервничает, лишившись круговой опоры и боязливо приседает на лапках. — Ровные, умиротворённые, неагрессивные, успокаивающие. Именно те, что должны нежно вибрировать в тебе постоянно.

— Предлагаете носить с собой выводок детёнышей? — отлепляюсь от комочка и скептически выгибаю бровь.

— Носить в себе тебе нужно только это ощущение, что чувствуешь сейчас, — возвращает к братишкам и сестрёнкам малыша Седорик и отряхивает руки. — Оно должно угнездиться внутри и к нему надо тянуться каждый раз, как что-то начинает вызывать более бурные эмоции. Не обязательно привязываться к цыплятам. Можно вытягивать из памяти любые моменты, когда ты испытывала чего-нибудь похожее.

Всё то время, что мы тискаем малышей, заставляя их мамашку нервничать, Ториан подпирает плечом дверь, прожигая меня льдом. Елозит своим морозным взглядом от кончиков туфель до волос на макушке, отчего я стрессую и смущаюсь. Я! Баба с охрененным опытом в играх с мужиками, привыкшая держать весь рынок в кулаке, сейчас стояла и боялась выдать смущение стыдливым румянцем.

— И как его угнездить? — отпускаю комочек и вытираю об юбку вспотевшие ладони, перемещаясь и поворачиваясь к Льдышечке спиной.

Осторожно выдыхаю, расслабляя скованные плечи. Помимо ровного, умиротворённого, неагрессивного и успокаивающего меня распирает от странного напряжения, чем-то похожего на пошлое возбуждение.

— Каждый день начинать с общения с этими маленькими созданиями. В псарне ощенилась Мальта. Скажу Наю, чтобы он проводил тебя к ним.

Седорик выходит из курятника, и я следую за ним. В принципе, неплохое начало обучения. Меня всегда умиляли малыши.

— Я обучался на щенках, — сексуально хрипит Ториан, когда прохожу мимо него. — Моё обучение не перенёс ни один.

Ну что за сволочь?!

Слепые щенки тычутся мокрыми носами в ладонь, их мамка поскуливает, волнуясь, а я пытаюсь сродниться с этим ощущением счастья, как советовал Седорик. И, наверное, у меня бы получилось, если б сбоку на сбитом ящике не сидел Ториан.

Льдышечка с безразличием смотрит на копошащихся кутят, беся меня своей приставучестью. Как репейник в хвосте у кота, чесслово. Как будто человеку делать нечего. Хотя о чём я. Он и не человек. Так, ходячий морозильник.

— Седорик тратит напрасно время, — с ленцой бросает он, почёсывая затылок. — Все эти щеночки и птенчики не помогут. Может, при том слабеньком даре, что был у тебя, тисканье и подошло бы, но не сейчас.

— И что вы предлагаете, Ториан? — вытаскиваю руку из загона и с лёгким пренебрежением смотрю на него.

Строить из себя скромницу и опускать очи долу нет никаких моральных сил. Господин Снежный Королевич настолько осточертел со своим вниманием, что хочется возмутиться и спалить его нахрен. Мохамад Махмудович Аль-Али и то не так меня раздражал, как это юное дарование.

— Можно на ты, — облагодетельствует он меня, позволяя стать чуточку ближе и замёрзнуть. — Тебя надо дрессировать на насильственное подавление агрессии, а не на какие-то пустые воспоминания.

— Я собака чтобы меня дрессировать? — прищуриваюсь, начиная злиться. Сразу тянусь пальцами к тёплым малышам, потом вспоминаю: «Я обучался на щенках. Моё обучение не перенёс ни один», и резко выдёргиваю конечность. — Чёрт бы тебя побрал, Дед Мороз! Твоим ртом хорошо говно жрать, а не оказывать словесную поддержку!

— Мой рот умеет делать много всего другого, ягодка, — подмигивает он мне, поднимаясь и подходя вплотную. Подхватывает под локоть и тянет вверх, на мгновение прижимая к себе. — Предлагаю не растрачивать энергию и перейти к приятному, — выдерживает паузу, жаденько шевелит бровями. — К обучению.

И если смысл, вложенный в слова, далёк от непотребств, то мне слышится конкретный намёк на потрахаться. Да что там намёк. Голос с вибрирующей хрипотцой обещает отыметь меня во все дыры.