— Что ж, покажи мастер-класс, — вздёргиваю надменно подбородок, обхожу его по дуге и гордо шествую к выходу, жалея, что тапки без каблуков и бёдра не выписывают красивую дугу. Дура!

— Варговы копыта, — зло выругивается Льдышечка, следуя за мной. Обгоняет уже на улице и плывёт в сторону неприметной калитки на заднем дворе. Именно плывёт, как стройный корвет по волнам. Позёр!

Мы выходим к кромке леса, врезаясь в какофонию звуков, переливающихся Лунной симфонией в разлапистой пушистости сосен и елей. Птицы надрываются воплем, крича в полною глотку о свободе, о готовности размножаться, о бездонности синего неба.

— Хочешь и здесь оставить мёртвое поле? — останавливаюсь, захлебнувшись ещё свежими воспоминаниями.

— Тебе не о чем беспокоиться. Я удержу.

Не понимаю, чего или кого он собирается удержать, но послушно углубляюсь за ним в заросли какого-то колючего кустарника, что нещадно цепляется за волосы и платье. И чем дальше мы идём, тем гуще могучие ветви сплетаются над головами, пропуская всё меньше света. Редкие солнечные лучи режут пространство как сырную головку сквозь небольшие прогалины в кронах, золотя летающие пылинки и ажурное плетение паутины.

— Далеко нам ещё? — запыхавшись задираю юбку, переползая через очередной ствол поваленного дерева.

— Столько же, — отвечает Льдышечка, абсолютно ровно дыша.

И я продолжаю тащиться за широкой спиной, за упругой задницей, за крепкими бёдрами. В общем, за мускулистым куском мяса, как мечтательно изрекала Ленка, сбрызгивая пучки зелени из пульверизатора и неотрывно следя за Орамчиком, разгружающим свиные полутуши.

А ещё думаю, что прав был Аль-Али. Жрать надо было меньше. Потому что в своём родном весе я не прошла бы и двести метров. Сдохла бы уже на третьей сосне, лежащий с вывороченными из земли корневищами. Распласталась бы на ней как Жаб Жабыч и пускала бы пузыри.

Наверное, мы удалились от дома на приличное расстояние. На протяжение получаса не доносятся звуки охотничьего имения. Лошади не ржут, молот кузнеца не лупит по мозгам, собаки не лают и сварливые бабы не выясняют отношения. Даже птицы заткнулись и не делятся своей радостью.

— Почти пришли, — кивает на маячащий впереди просвет.

Но я уже настолько вымотана пробежкой по лесу, этими ветками, что выдрали ни один пучок волос и превратили и так старое платье в костюм пьяньчужки-потаскушки, что радости от приближения конечного пункта не испытываю. Ни второго дыхания, ни прилива сил, ни желания шевелить ногами.

— Здесь самое безопасное место, — сдвигает высокую траву, похожую на осоку, и обнажает сверкающую безмятежность потрясающего озера.

И пока я пытаюсь восхититься прикрасами водной глади, заканчивающейся далеко на горизонте изумрудным частоколом деревьев и стальной серостью скал, Льдышечка хватает меня за шкирку, встряхивает, как спелую яблоню и отшвыривает в сторону, сопровождая мой полёт брезгливым взглядом.

Болезненно пропахав задницей по камням и свалившись в ледяную воду, не до конца понимаю такой манёвр в мою сторону. От обиды и злости наворачиваются слёзы, и знакомая дрожь прошивает тело насквозь. Правда, она какая-то слабая, неполноценная, уставшая, как в засранном насосе, циркулирующем не в полную силу. Дотолкал жидкую струю до водопровода и сдох.

Жалкие язычки пламени трусливо бегут по рукавам, соскальзывают на мокрую юбку и… ничего. Просто затухают с мягким шипением.

— Выдохлась? — склоняется надо мной Ториан, кривя свою сволочную рожу. Обхватывает мою тощую шею рукой, сдавливает, впечатывает головой в твёрдую поверхность прибрежной зоны и шипит гневно. — А теперь поговорим, ягодка. Кто ты и откуда здесь появилась?

— Выдохлась? — склоняется надо мной Ториан, кривя свою сволочную рожу. Обхватывает мою тощую шею рукой, сдавливает, впечатывает головой в твёрдую поверхность прибрежной зоны и шипит гневно. — А теперь поговорим, ягодка. Кто ты и откуда здесь появилась?

— Лара, — сиплю, впиваясь ногтями в безжалостное запястье и продираю кожу из последних сил, надеясь нанести как можно больший урон. — Племянница Седорика. Дочь Брута и Маруши.

Твёрдо стою на придуманной лжи, где-то подсознательно понимая, что правда аукнется мне сильнее хуже. Не оценит мужик забежавшую на огонёк из другого мира.

Задыхаясь, почему-то вспоминаю Мавлида, который не чурался таких удушающих захватов, насилуя меня в задницу. Год, прожитый в объятиях мудака-садиста, сделал меня крепче и бесстрашнее, за что я сказала бы ему спасибо, но желание отрезать козлу яйца не даёт растекаться в благодарности.

— Седорика тебе удалось обвести вокруг пальца привлекательной мордашкой, — рычит чёртов Ториан, обжигая своим дыханием. — Со мной провернуть такое не получится. Я же чую проделки чёрной магии.

Он сдавливает шею сильнее и, прищурившись, всматривается в лицо, надеясь, скорее всего, увидеть страх в моих глазах. Льдышечка не знает, что моё детство и юность прошли за железным занавесом Советского Союза. Там мы играли в войнушку, в лесную братию и в казаки-разбойники, сбивая колени об асфальт, сдирая руки и ноги о сучья, бесстрашно ломая конечности на стройках.

Залезть в подвал и полежать на трубах, обмотанных стекловатой, а потом под душем расчёсывать в кровь спину с жопой — для детей советов было обычным делом. Как и смотреть салют стоя на краю крыши девятиэтажки, доступ к которой перекрывался простой щеколдой или петлёй на верёвке.

А какой пионер не представлял себя партизаном, плюющим в рожу ненавистному фашисту при пытках? И какой октябрёнок не подрывал вражеские эшелоны, жертвуя ради победы жизнью? Уже то, что галстуки нам повязывали рядом с мумифицированным телом вождя революции, после отстоянной очереди в мавзолей, говорило о смелости и патриотизме будущего могучей страны.

Так что я, как шпион, засланный на враждебную чужбину, стиснув зубы, теряю связь с миром, но уверенно молчу, не проронив больше ни слова. Да, страшно. И больше всего боюсь, что на удушение допрос не закончится. Но упёртости мне не занимать. На этой мысли утекаю в темноту с надеждой, что всё-таки я нахожусь в больнице, пребывая в коме.

В кромешной темноте проявляется светящееся пятно, стремительно увеличивающееся в размерах и переходящее в тоннель. Оказавшись в густом тумане, начинаю думать, что это переход в загробный мир. Сейчас появится дребезжащий лифт и увезёт меня либо вверх, либо вниз.

Рваные ошмётки дымчатой субстанции плывут над землёй и сгущаются, поднимаясь выше. Странная фигура в серой хламиде и в капюшоне материализуется из неё, плавно увеличиваясь до человеческого размера. То ли яркий свет, то ли потусторонние тени мешают рассмотреть лицо Нечто. Ощущение, что оно подёрнулось дымкой или сползло подтаявшим воском.

— Я умерла? — слышу себя, и рикошет эха, отскакивающего от невидимых стен и потолка.

— В своём мире да, — отвечает то ли мужской, то ли женский голос, парящий в пространстве.

— А Ларелия? — задаю следующий вопрос. Если я там с концами, то куда-то же должна была деться доходяжка?

— Ларелия? Везде. Её душа была слишком слабой, — получаю ответ, и мне кажется, что восковое месиво брезгливо морщится.

— Её убил огонь? — пытаюсь собрать с нёба и сглотнуть слюну, но сухость во рту не оставляет надежд.

— Он не её, — гневно повышает тон Нечто, взмахивая руками, обвитыми туманом и похожими на потрёпанные крылья. — Он твой. А Ларелию убили страх и стыд. Не перенесла девчонка позора.

— Но у меня не было огня, — возмущённо трясу головой, отступая на шаг назад. Бред. Ведь за сорок два года не ссыпалось ни одной искры, не пробежало ни одного язычка.

— Там нет, а здесь ты сильнейшая из магов огня, — словно от ветра колышется хламидия, облепляя тонкие ноги. — И в данный момент тратишь напрасно подаренное время. У тебя особая роль. Твоё место в Пустоши.

— И какая у меня роль?! — кричу, заметив, что создание растворяется в тумане.