В бальном зале раздались охи, ахи, кто-то из дам воспитанно грохнулся в обморок — сперва проверив наличие рядом подходящих кавалеров на подхвате.

А сам виновник столь бурной реакции, Альберт Ковадо, не сразу понял, что именно произошло. Может быть, потому что я очаровательно ему улыбалась во время нашего кособокого танца, в котором мне пришлось постараться, чтобы он меня не раздавил.

В тот момент, когда я нежно провела ладонью, затянутой в красную — почти под цвет моих огненных волос — кружевную перчатку, по его спине, он еще ничего не сообразил. И когда зал зашумел и замер, прекратив танцы, Альберт еще утопал в моих карих глазах.

А потом…

Наверное, ощутил сквознячок, гуляющий по просторному залу между белых колонн, хрустальных люстр и замерших в ужасе пар. И ощутил его Альберт спиной и той своей частью, которая определенно мешала ему хорошо танцевать все это время. Хотя, как я убедилась потом, беззастенчиво взглянув на то, что еще недавно прикрывали штаны и, полагаю, белье, мешаться там было особо нечему.

Когда я родилась под знаком огненной звезды двадцать два года назад, мой батюшка — между прочим, Главный предсказатель императора — сразу заявил, что у меня проявится огненный дар. Он и проявился. И не только в цвете моих волос, но и в способности… Я ее называю Выборочный поджог.

Никаких огненных шаров, стен пламени, да даже искорок на пальцах, но все равно штука очень зрелищная! Стоит мне прикоснуться к любой вещи и применить свой дар, как за пару мгновений ее поглощает почти невидимый глазу огонь. При этом он не повреждает то, в чем есть жизнь — растения, животных, людей. Насчет последних — немного обидно, знаю я парочку персон, которых бы приукрасила своим горячим прикосновением на всю жизнь. И еще мой огонь не трогает то, что я сжигать не хочу. Поэтому и Выборочный поджог.

В общем, пока мой дорогой батюшка, закидывая в рот канапешки со стола, радостно обсуждал с графом Ковадо мое замужество за Альбертом, которое они собирались скрепить магической связью уже сегодня, я танцевала посреди бального зала с женишком, у которого осталась только половина костюма.

Мой Выборочный поджог оголил ему спину и все то, что пониже. Ну, дабы я могла заранее оценить его приданное. Приданное мне не понравилось. Остальным дамам в зале, видимо, тоже, так что я, пользуясь их солидарностью и закатив истерику, выскочила из зала в слезах.

Батюшка мой, наверное, поседел на последнюю темную прядь в тот момент. Но никто ведь не знал, что это моих рук дело! Мой разрушительный и по большей части бесполезный дар семья стыдливо скрывала. То ли дело дар прорицания, как у отца, или дар выращивать лучшие в империи розы, как у мамы. Созидание — образов будущего, новой жизни, чего-нибудь прекрасного, вот это у нас было в чести. А уничтожать вещи прикосновением… Это дар неприличный, даже варварский, особенно в кругах аристократии.

В общем, в семье моими талантами не особо гордились, и папа очень переживал о судьбе единственной дочери.

Как только мне исполнилось двадцать два, он объявил:

— Лия, дорогая, по всем моим расчетам и прогнозам это самый удачный год для твоего замужества! Если ты вступишь в брак в этом году, то совершенно точно будешь счастлива, а мы с мамой станем за тебя спокойны.

У меня в тот момент так отвисла челюсть, что кусочек шоколадной вафли плюхнулся изо рта обратно на тарелку. Мама сконфуженно протянула мне кружевную салфетку, но я ее проигнорировала, уставившись на отца.

До того злополучного утра родители ни разу не настаивали на моем замужестве, и я, по-моему, ясно дала им понять, что не собираюсь становиться домохозяйкой. Это просто не по мне! А именно такой, скучной и стабильной жизни в семейном гнездышке родители мне и желали. Почти уверена, что мама уже приготовила десятка два горшков мне в приданное, чтобы я занялась цветоводством, и мы с ней потом распивали чаи на благоухающей террасе, обсуждая лучшие сорта роз. Ее мечта и мой тихий кошмар.

— Ни за что не пойду замуж! — воскликнула я тогда, вскочив из-за стола.

А надо сказать, я отличалась упертым характером.

— Пойдешь, и в этом году! — припечатал батюшка, в которого я своей упертостью и пошла. — Я все устрою!

И он начал устраивать… А я ему всячески мешать в надежде, что как-нибудь протяну этот клятый год, и родители оставят меня в покое.

В ход пошли все папины связи при дворе, коих было немало, учитывая, что он приближенный императора. И все мои творческие способности, призванные нарушить его планы.

Чего я только не устраивала, чтобы избавиться от потенциальных женишков! Довела бедного батюшку до такого отчаяния, что к концу года он потащил меня аж сюда, на самую окраину империи, к своему хорошему другу графу Ковадо, у которого имелся подходящий по возрасту холостой сын.

Надо ли говорить, что Альберт, выбранный по остаточному принципу и не в меру откормленный, мне совсем не понравился? Да и папе тоже не очень нравилась Северная провинция, где даже сейчас, в разгар лета, было прохладно. Мама пребывала в таком расстройстве от мысли, что я буду жить далеко, что на неделю слегла с мигренью. Но моего твердолобого отца и это не остановило. Оставив маму на семейного лекаря и дюжину домработниц, он потащил меня в эту лесисто-гористую дыру на самой границе с землями дикарей-оборотней, которые не совались к нам только благодаря дару императорской семьи.

Я была уверена, что скоро благополучно вернусь домой. Пока мы добирались до Северной провинции, прошло две недели, и остался всего месяц до моего дня рождения. Скоро мне стукнет двадцать три, и одержимость батюшки сойдет на нет.

Так я думала, выбравшись из бального зала в полутемный коридор и торопливо запихивая пышную юбку в объемную вазу в нише. Я была уверена, что на этом уж точно все. Последний приличный жених оказался вычеркнут из списка, а за кого попало батюшка свою кровиночку определенно не отдаст.

Кто же знал, что после моей выходки на балу добросердечный родитель обрушит на меня Пророчество, после которого я споткнусь об странного мужика с разбитой головой, лежащего в городской канаве — и нас с ним свяжут магические брачные узы…

Я, конечно, не собиралась шокировать публику на манер бедолаги Альберта, раздеваясь в нише. Под снятой юбкой у меня были брюки и удобные высокие сапоги на шнуровке. Корсетный верх платья с белой блузой отлично к ним подходил.

Я собрала волосы в хвост, стерла с губ вызывающе-яркую помаду и наигранные слезы и скользнула к выходу из графского особняка, пока батюшка, закончив траур по последней темной пряди в своей шевелюре, меня не хватился.

Изучать незнакомый город было куда интереснее, чем тухнуть в окружении местной знати, обсуждая «эти восхитительные равиоли с лесным орехом» и сплетни, которые были бы куда любопытней, знай я хотя бы, о ком идет речь.

Столицу Северной провинции, Танриан, от диких земель отделяла бурная, как мой нрав, горная река. Ее потоки превращались в пенные волны, а брызги от разбивающейся о камни воды долетали аж до самых перил моста, зачем-то ведущего на ту сторону. Ну кто в своем уме пойдет на земли зверолюдов? А им сюда точно путь заказан. Надеюсь…

Дальше за рекой виднелся густой темный лес, ощетинившийся пиками елей, подножия которых тонули в тумане, и горы с верхушками, разлинованными снежной сединой, как шевелюра моего несчастного батюшки.

Домики в Танриане были приземистые и толстостенные, с маленькими окнами — все для сохранения тепла. И даже летом тут топили камины, судя по тому, что ближе к вечеру я стала замечать дымок из труб.

Зябко ежась и надвинув до самого носа капюшон накидки, чтобы не привлекать внимание прохожих, я слонялась по улицам до темноты. Такое чувство, что весь местный народ собрался сегодня в замке графа, а на улицах Танриана остались только тени.