Бобби прокашлялся.

— Что это было?

— Она была в образе, — сказал Спенсер.

— То есть ты была Хезер Эшмонт? — спросил Бобби.

Прежде чем Ребекка успела ответить, Спенсер сказал:

— Нет. Она с головой ушла в Ребекку Крейн — такую, какой мы её, кажется, ещё толком не видели.

Телефон снова проиграл заставку из «Врагов».

Ребекка убрала его в карман.

— Пусть этот мерзавец попадает на голосовую почту. Смелости оставить сообщение у него всё равно не хватит.

Супружеская пара за столиком посреди зала, ближайшим к кабинке амиго, в ужасе смотрела на неё. Когда Ребекка ответила им взглядом из серии «у вас ко мне какие-то проблемы?», оба опустили глаза к своим тарелкам и с удвоенным усердием заработали вилками.

— Меня так задело потому, что у меня когда-то был агент примерно такого же типа, — объяснила Ребекка.

— У тебя агентом был психопат-убийца? — спросил Бобби.

— Да нет. Хуже. Мы готовы идти?

Они пошли. Когда по дороге к выходу они проходили мимо Габриэллы Роккофино, Ребекка увидела, как та подмигнула Бобби, несмотря на уже намеченного Сальваторе Пассатемпо и шестерых детей, которых ещё только предстояло произвести на свет.

В первый октябрь после того, как Ребекка стала одной из амиго, Мейпл-Гроув был затейливо украшен на весь месяц, предшествующий празднику. Улицы в пределах шести квадратных кварталов, которые из великодушия ещё можно было бы назвать «центром», были увешаны более чем полумиллионом оранжевых и красных огней. В каждой витрине либо выставлялась жутковатая диорама, либо на стекло водорастворимой краской были нанесены устрашающие сцены. Глаза, ухмылки и оскалы двух тысяч тыкв-фонарей пульсировали демоническим свечным светом. На некоторых крышах угрожающе подрагивали надувные пауки величиной с автомобиль. Автобус, стоявший на городской площади, был заселён жуткими манекенами, изображавшими мертвецов в пути; их гниющие лица скалились из окон, словно водитель не туда свернул, заблудился и упрямо отказывался это признать, пока все пассажиры на борту не состарились и не умерли. Десятки других манекенов — с топорами, засевшими в черепах, с внутренностями, вываливающимися из распоротых животов, или со змеиными головами, торчащими из пустых глазниц, — были расставлены в стратегически выбранных местах, чтобы гуляющие среди этого зрелища натыкались на них неожиданно. С деревьев на кладбище свисали повешенные манекены — дань истории Мейпл-Гроува. Перед домами стояли композиции с привидениями, вампирами и космическими пришельцами — многие из них двигались. А здание фермерского собрания превратили в громадный дом с привидениями, где платные посетители с криками пробирались через длинную череду ужасов, слишком натуралистичных для детей десяти лет и младше, хотя младенцев на руках впускали охотно, потому что считалось: чувства у них ещё настолько неразвиты, что увиденное не способно их травмировать.

Хотя Месяц Рождества в Мейпл-Гроув привлекал тысячи туристов, Месяц Хэллоуина стал ещё более сильной приманкой. Таково было состояние нации.

Вечером 31 октября, когда толпы были особенно велики, четверо амиго бродили среди этого зрелища, пили кровь, которая на деле была вишнёвой газировкой, ели мороженое с требухой, которое в действительности было ванильным мороженым с большим количеством красного пищевого красителя, и хот-доги. Продавец хот-догов удержался от соблазна придать своему товару отталкивающий вид. Зато на шее у него висело ожерелье из отрубленных пальцев, а табличка у лотка именовала его товар «мёртвыми псами». В воздухе стоял аромат карнавальной еды — картошки фри, начос, сахарной ваты, чуррос.

Поскольку им нужно было поддерживать репутацию ботанов, амиго отказались от вычурных костюмов. Бобби надел бутафорскую стрелу, будто пронзившую ему голову. Спенсер, ещё не обзаведшийся своей фирменной шляпой-поркпай, водрузил на голову детскую шапочку с пропеллером. Эрни носил очки в роговой оправе с линзами-обманками, из-за которых глаза у него казались выпученными. Ребекка, одетая в свою обычную мешанину из вещей из комиссионки, выкрасила лицо не в белый, а в жабий зелёный цвет и носила с собой маленький веник — будто ведьма, которой вместо помела достался его эквивалент в классе малолитражек.

В конце концов они пришли в парк Свободы, на пересечение Каннингем-авеню и Уинклер-стрит. Через дорогу, у здания суда, шесть танцоров были в чёрных трико и масках, на которых белым сияли изображения скелетов; они выступали перед стоячей публикой, которая смеялась и аплодировала, подтверждая тем самым прискорбную черту человеческой натуры — находить смерть ужасно смешной, пока речь идёт не о собственной.

Сквозь деревья к центру парка редели огни дорожных фонарей; они вели к большому открытому павильону с ажурной решёткой понизу, а рифлёные колонны поддерживали его зубчатую крышу. В этом сооружении были эстрада и танцплощадка, которая в иные дни озарялась романтическим розовым светом, отражённым от моторизованных зеркальных шаров, отбрасывавших медленно вращающиеся алмазы света и круги вальсирующих теней. В ту ночь свет был жутковатого жёлто-зелёного оттенка, а тени, казалось, скакали, как существа со злыми намерениями.

Парк давал устроителям множество мест, где можно было разместить пугающие сюрпризы вдоль мягко освещённых дорожек. В предыдущие вечера это развлечение пользовалось успехом. Но когда амиго собрались у входа со стороны Каннингем-авеню, парк казался пустынным, если не считать, возможно, какого-то движения у павильона.

— Куда все делись? — удивился Эрни, проходя в распахнутые ворота.

— Здесь что-то не так, — предупредил Бобби, следуя за ним.

— Мне это не нравится, — сказал Спенсер, а Ребекка сказала:

— Надо назвать это ночью и пойти домой, — когда они вслед за Эрни и Бобби вошли в парк Свободы.

Слева и справа упыри, призраки, люди с козлиными черепами вместо голов и всяческие чудовища либо выскакивали, будто на пружинах, либо мерцанием возникали как голограммы, либо сидели на скамейках, держа в руках стаканчики со снежным десертом, полным фальшивой ледяной стружки.

— Этот хот-дог сейчас точно полезет обратно, — сказал Бобби, не останавливаясь.

— Что происходит?

— Это неправильно.

— Всё это совсем не так.

Хотя они и высказывали вслух свои дурные предчувствия, продвигались они как единый организм, шагая в одном ритме и без колебаний. В жизни до этого мгновения каждый из них пережил сходное чувство оставленности семьями, которые должны были любить их и держать рядом. Каждый отреагировал на это тем, что начал держаться на некотором расстоянии от тех социальных кругов, частью которых были их ровесники. В конце концов, если нельзя доверять собственным родителям, если они так увлечены своей жизнью, что не способны спуститься в твою, то как можно полагаться на людей, которые тебе вообще не родня? И потому ты внушал себе, что твои странности — это именно то, что делает тебя нелюбимым, те самые черты, над которыми у тебя почти нет власти: внешность, ум, природные увлечения. И ты подчёркивал эти качества до тех пор, пока они переставали быть твоей слабостью и становились силой, твоей бронёй против мира. Если же потом ты находил других таких же, как ты, — ботанов в мире крутых ребят, — тогда одиночеству наконец мог прийти конец, а у группы рождалась общая цель, которая сама по себе действовала облагораживающе. И всё же это никак не объясняло, почему четверо амиго продолжали двигаться к павильону как одно существо на восьми ногах. Они были личностями, достаточно несгибаемыми, чтобы находить удовлетворение в положении изгоев в мире овец. И всё-таки шли они так, словно были леммингами, не бегущими к обрыву, а идущими к нему во сне.

Они подошли к лестнице из четырёх ступеней. Они поднялись по ней. Они понимали, что какая-то сила подталкивает их, и им это не нравилось. Они подозревали, что смогли бы сопротивляться тому магнетизму, который их тянул, но подчинились ему, потому что в данном случае капитуляция была интереснее. Главное, чем высокий интеллект осложняет жизнь, — он рождает бесконечные вопросы и решимость найти на них ответы.