— Ваша злость исполнена печали, сын мой. Я буду молиться о вашей душе.

Защищаясь, Спенсер сказал:

— Это моя шляпа.

А когда повторил эти слова, ударение сместилось.

— Это моя шляпа.

Уловив здесь какую-то глубокую психологическую потребность, пастор Ларри попытался перевернуть ситуацию и захватить преимущество.

— В конце концов, сын мой, когда придёт ваш час, всё принадлежит Господу.

— Господь любуется моей шляпой? Господу Богу нужна моя шляпа?

— Она ему не нужна, сын мой. Нельзя желать того, что уже принадлежит тебе. Всё принадлежит Ему. Ваша шляпа уже принадлежит Ему.

Цвет лица Спенсера Трудава был примерно как у яблока сорта «Делишес». Точнее — почти как у сочного, но ещё не перезревшего помидора.

— За эту шляпу заплатил я, не кто-нибудь другой. Это была моя идея — сделать её частью моего образа. У меня была дюжина таких шляп. Дюжина! Я за ними ухаживаю. За моими шляпами никто не ухаживает, кроме меня. У меня есть набор для чистки, и я беру его всюду, куда беру свою шляпу, а это везде. Бог дал мне жизнь, и это немало, но больше мне никто ничего не давал, даже те люди, которые были обязаны заботиться обо мне, когда я был ребёнком. Меня бросили жить одного, без средств. Мне пришлось распродать мебель, бытовую технику, посуду, портьеры! Я чувствовал себя вором, но другого выхода не было. Я бы с удовольствием распродал и мебель отсюда. Это первоклассные вещи. За всё это можно было бы выручить приличные деньги.

С мохерового дивана Бобби таращился на Спенсера так же, как прежде таращился на пастора Ларри.

Мечтательная полуулыбка преподобного превратилась в самодовольную полную улыбку.

— Сын мой, лучший мой совет вам — то, что вам нужнее всего для душевного утешения, — почитай отца твоего и мать твою.

Ребекка взвилась с дивана. Её глаза горели жгучей синевой газового пламени, руки сжались в кулаки, а на лице застыло такое выражение, что даже самому тупому человеку должно было сразу стать ясно: держись подальше, если жизнь дорога.

Нависая над креслом пастора Ларри и глядя на него сверху вниз с ядовитым презрением, она сказала:

— Ты мелкий червяк, таракан, змея, лжец, жалкое подобие человека, ты сейчас расскажешь нам всю правду, всё, что знаешь, ты вонючий ком оживших нечистот. Я однажды убила человека: вогнала ему в плечо лезвие кирки, всадила в него дюжину двухдюймовых стальных шипов из промышленного гвоздезабивного пистолета, подожгла ацетиленовой горелкой, и, пока его лицо плавилось, как свечной воск — как свечной воск — я взорвала его целым ящиком динамита. От него не осталось ничего, кроме кровавой жижи и одного целого уха. Если ты ещё хоть раз попробуешь с нами шутки шутить, кусок дерьма, я начну с того, что стащу с тебя штаны, оторву твои крошечные яички и скормлю тебе их вместе с одним из твоих глаз.

Подобная иссушающая ярость, высказанная кем угодно, была бы устрашающей; но почему-то, когда она исходила от красивой женщины, это пугало просто до одури — особенно если эта женщина получила две премии «Эмми» и знала, как подавать свои реплики.

Во время тирады Ребекки пастор Ларри всё сильнее вжимался в кресло, пока дальше сжиматься уже было некуда, после чего разрыдался. Рыдания сотрясали его. Слёзы ручьём текли по щекам. Лицо стало мучнисто-белым и мягким, как хлебное тесто. Он всхлипывал, хныкал, подвывал, молил о пощаде, пока из ноздрей не повисли сопли.

Когда пастор Тёрнбакл перешёл от этого к простому плачу и тихим жалобным звукам, в доме раздался другой голос. Где-то наверху женщина запела приятную мелодию, но не те слова, которые к ней полагались. Она выводила ла-ла-ла, на-на-на и прочим образом мурлыкала Imagine Джона Леннона. Певица, похоже, спускалась по лестнице. Мелодию можно было узнать, но исполнялась она таким жутким голосом, что трое амиго повернулись и уставились на арку гостиной, за которой тянулся коридор первого этажа; выражения их лиц ясно говорили, что они ждут появления призрака.

Она вошла в гостиную — высокая, гибкая, в странном смысле соблазнительная в шёлковом халате сапфирово-синего цвета, на высоких каблуках и, возможно, вовсе без ничего под мягко мерцающей тканью. На пастора Ларри она смотрела с болезненным выражением досады, отвращения и презрения — так смотрят на жалкого труса, который в ответ на вызов обделался. Пастор Ларри, возможно, и впрямь обделался, но пока что никаких обонятельных свидетельств тому не было.

Закончив иссушать преподобного взглядом, от которого он должен был сделаться сухим и ломким, как осенний лист, Бритта Хернишен перевела внимание на Ребекку.

— Впечатляющее представление. Ты уверена, что не упустила ещё несколько доказательств своей свирепой ярости, которые имели место до динамита? Может быть, ты разбила злодею ступни кувалдой, выдрала ему волосы, натянула трусы до ушей, заставила есть скорпионов?

— Я бы с удовольствием заставила скорпионов есть тебя, — сказала Ребекка, — но яд в твоей крови подсказывает, что ты и так каждый день ешь их на завтрак.

Бобби прекрасно знал, что не стоит встревать в столкновение между Ганнибалом Лектером и Клариссой Старлинг, и всё же шагнул вперёд.

— Что ты здесь делаешь? Нет, не говори. Но, пожалуйста, скажи хотя бы, что эта жалкая куча человеческого мусора, — он указал на преподобного, — не отец Эрни.

Не обращая на него внимания, Бритта, черпая ответ в яде собственного сердца, снова обратилась к Ребекке.

— Ты наивная маленькая девочка, которая по глупости своей решила пойти войной на силу, превосходящую всё, что ты способна постичь.

— У Жанны д’Арк получилось. Хотя признаю: мужчины в тебе больше, чем во мне когда-либо будет.

— У тебя привычка отвечать на неприятную правду подростковыми оскорблениями? Возможно, это следствие того, что ты читаешь только пересказы пересказов безграмотных сценариев. Как ты думаешь? Правдоподобная гипотеза?

— Пожалуйста, скажи, что Ларри не отец Эрни, — повторил Бобби.

— А я думаю, — сказала Ребекка, — что ты фальшивая интеллектуалка. Если бы у тебя отобрали дипломы, которые ты вымухлевала и выжульничала, ты бы либо сидела на пособии, либо зарабатывала на жизнь тем, что рылась в мусорных баках в поисках выброшенных банок из-под газировки.

— На твоём месте, — сказала Бритта, — я бы не бралась так беспечно ставить под сомнение академические достижения других, когда всё твоё образование свелось к тому, что ты приобретала его, лёжа на спине перед чередой продюсеров.

— Пожалуйста, скажи, что Ларри не отец Эрни, — уже умоляюще произнёс Бобби.

— Скажи ему. Пожалуйста. Пожалуйста, скажи ему, — сказал Спенсер.

Нисколько не сражённая, не более чем Джордж Вашингтон в мрачные дни Вэлли-Форджа, Ребекка заявила:

— Ты давишь на людей, запугиваешь их, чтобы они не смели уличать тебя во всех тех злых и тупых вещах, которые ты говоришь и делаешь. С этим определением мы можем согласиться? Какова твоя позиция по данному вопросу?

— Моя позиция, мисс Кинозвезда, — сказала Бритта, — состоит в том, что ты — пустой сосуд, который пробирается по жизни, играя роли. Например...

— Я? Да вся твоя жизнь — сплошное притворство, — перебила Ребекка. — У мудрой и уверенной в себе профессорши никакой мудрости нет.

— Я великодушно прощу твоё перебивание, — сказала Бритта. — Таким, как ты, грубость свойственна от природы. Она врождённа, как любой физический дефект при рождении.

— Пожалуйста. Скажи нам, — взмолился Бобби. — Отец Эрни. Только не Ларри.

— Я не могу этого вынести, — сказал Спенсер. — Не могу не знать. Не могу.

Бритта продолжала:

— Моему Ларри ты выдвинула нелепое утверждение, будто убила человека. Это была всего лишь игра, причём самого низкого качества. У тебя нет ни хребта, ни расчётливости, чтобы убить мужчину. Я-то знаю, что требуется для успешного убийства. Я убила отца Эрни. Меня не поймали и никогда не поймают.