— Хорнфлай. Уэйн Луис Хорнфлай.

В 7:10, в ту самую минуту, когда в номере 210 на Бобби обрушилось возвращённое воспоминание, Ребекка уже оделась и была готова встретиться с ним и Спенсером в закусочной при мотор-отеле «Раскидистые дубы» к завтраку в 7:30. На этот раз она не надела ни парик, ни очки с простыми стёклами, ни какой-либо другой маскировки. Даже если бы ей и захотелось сохранить инкогнито, как накануне, она всё равно не захватила с собой ни накладного носа, ни приклеивающегося шрама, ни хотя бы вставных кривых зубов.

Она даже не подумала звонить в охранную фирму в Беверли-Хиллз, которая обычно снабжала её вооружёнными телохранителями, — хотя двое надёжных и смертельно серьёзных бывших морпехов могли бы оказаться рядом с ней ещё до конца дня. В Мейпл-Гроуве меньше всего её заботила опасность нападения со стороны какого-нибудь психованного поклонника. Да и в любом случае вряд ли можно было рассчитывать, что лицензированные телохранители станут участвовать в таких занятиях, как взлом церковных подвалов и прятанье вроде бы мёртвых тел на сиденьях у окна.

К тому же, хотя ни Бобби, ни Спенсер никак не тянули на типаж, которого кличут «Скалой», каждый из них без колебаний поставил бы жизнь на карту ради неё — так же как и она ради них. В этом она не сомневалась ни на миг. Вместе с Эрни они были первой настоящей семьёй, какую кто-либо из них знал в своей жизни, — и, по сути, так и остались единственной семьёй, какая у них вообще была в этой культуре, нередко словно бы намеренно стремящейся обесценить детей и сделать семью чем-то устаревшим.

Чтобы скоротать время до встречи с амиго за завтраком, она вскрыла упаковку влажных салфеток. Вооружившись ими и полотенцем для рук, принялась оттирать зеркальные раздвижные дверцы шкафа, покрытые какими-то пятнами, которые её тревожили. Никогда ведь не знаешь, чем могли заниматься в мотельном номере прежние постояльцы.

И ровно в тот миг, когда в номере 210 Бобби поразило возвращённое воспоминание, то же самое произошло и с Ребеккой. Влажные салфетки и полотенце выпали у неё из рук, и она, пошатнувшись, попятилась и села на край кровати, которую застелила ещё раньше. Хотя в ту судьбоносную ночь, когда им было по четырнадцать, она в пасторский дом не заходила, воспоминание о встрече Бобби с Уэйном Луисом Хорнфлаем пришло к ней так, словно она сама была этому свидетелем.

Это вроде бы говорило о том, что между ней и Бобби существует некая психическая связь, — так оно и было, хотя объяснение этому куда сложнее и будет дано позже. При всём своём уме, при всей своей трезвой проницательности в понимании того, как устроен мир, и несмотря на то что художественной прозы она читала очень много, Ребекка никак не могла знать, что эта связь имеет ещё и удобное побочное следствие: разбивает одну главу на две, каждая из которых по длине легче переносится современным читателем, чем было бы в ином случае.

* * *

Итак, Бобби Шэмрок стоял всего в одном шаге от двери внутри библиотеки на втором этаже пасторского дома, скованный страхом, но, вероятно, ещё и любопытством, а любопытство — желание чрезвычайно сильное, что могут подтвердить многие поколения скорбящих кошек.

— Хорнфлай. Уэйн Луис Хорнфлай, — сказал грязный великан в кресле. — Так мы называем это своё воплощение.

— Откуда вы узнали, как меня зовут? — спросил Бобби.

— Мы знаем имена всех в Мейпл-Гроуве. Мы знали имена каждого, кто жил здесь с тех пор, как был основан этот город, с тех времён, когда вы, варвары, украшали дубы трупами к Рождеству.

Бобби чувствовал, что уже способен стряхнуть оцепенение, навязанное страхом, но ему непременно надо было узнать, надо было узнать правду о Мейпл-Гроуве, о природе существа, сидевшего перед ним, и о том, что всё это значит.

— Мы? — сказал он.

— Что? — переспросил Хорнфлай.

— Мы? — повторил Бобби.

На лице Хорнфлая отразились и ненависть, и недоумение.

— Мы?

— Вы сказали «мы», а не «я». Кто такие «мы»?

В ненависти и растерянности проступило хитрое выражение.

— Это нам знать, а тебе — выяснять. И к тому времени, как ты это выяснишь, для вашего рода будет уже слишком поздно.

— Для моего рода?

— Разве мы только что не сказали?

— Что вы хотите этим сказать?

— А что ещё мы можем иметь в виду, кроме человечества, человеческих существ, вашего отвратительного вида?

— То есть вы не человек?

Хорнфлай склонил голову набок.

— Ты что, глупый? Мы похожи на человека?

— Ну да. Вроде того. Более или менее. Скорее да, чем нет.

Великан широко улыбнулся. Улыбка ничуть не ослабила лучившуюся от него ненависть, потому что это была улыбка самодовольная и высокомерная.

— Мы могли бы выбрать вид и почеловечнее, но сама мысль выглядеть слишком по-человечески нам отвратительна.

— Если вы не люди, то кто же вы?

Хорнфлай убрал ноги с пуфика и выпрямился в кресле, явно гордясь тем, кем бы он ни был.

— А вот это тебе хотелось бы узнать, да?

— Да. Потому и спрашиваю. Вы с другой планеты?

— До чего же банально. Нет, мы не с другой планеты.

— Вы можете лгать.

— А что нам с этого? — Хорнфлай подался вперёд в кресле и указал на Бобби. — Знаешь, что не так с вашим видом? Вы всегда хватаете самый простой ответ. Пришельцы, зомби, гигантские обезьяны, гигантские рептилии, гигантские насекомые, жадные криворукие бизнесмены. Ваши фильмы отстой, потому что и в искусстве, и во всём прочем вы хватаетесь за лёгкие объяснения. Жизнь на Земле куда сложнее, чем способен вообразить ваш вид.

— Это несправедливо, — возразил Бобби. — У нас богатое воображение.

— Следи за языком, мальчик. Мы не способны на несправедливость. У нас нет пороков вашего вида.

— Вы, похоже, очень высокого о себе мнения, да?

Глаза Хорнфлая сузились.

— Это всего лишь правда о нас самих.

— Такова ваша позиция?

— Наша позиция? Скоро, к собственному отвращению, мы станем настолько похожими на людей, что вы и не узнаете нас среди себя. А потом настанет День веселья, и мы истребим всех до последнего из вашего вида.

— Вы сможете убить нас всех за один день?

Хорнфлай заметно сник.

— На это уйдёт месяцев восемь-десять, может, даже до полутора лет.

— Тогда почему это называется «Днём веселья»?

— Потому что это звучит вдохновеннее, чем «Полтора года веселья». Нам так этого хочется, что мы предпочитаем думать, будто всё случится за двадцать четыре часа.

— А что это были за твари в подвале церкви?

— Производственный брак.

— И это всё, что вы скажете? У вас много бывает такого странного производственного брака? И что это вообще значит? День веселья на деле — это полтора года, недоделанные люди — «производственный брак». В ваших словах нет никакого смысла. Всё это какой-то идиотизм.

Шевелящиеся волосы на голове Хорнфлая встали дыбом, и на лице у него появилось выражение глубочайшей обиды.

— Мы умнее Альфы. Бета умна. Альфа глупа. Они делают абсурдные вещи с людьми на третьем этаже. Абсурдные вещи!

Бобби посмотрел в потолок.

— Здесь нет третьего этажа.

— Не здесь, тупой, тупой мальчишка. Не здесь третий этаж. Ты утомителен и слишком глуп, чтобы жить. Если бы ты лежал в коме на третьем этаже, они не извлекли бы ничего стоящего из твоего крошечного мозга. Прямо сейчас, прямо здесь Уэйн Луис Хорнфлай мог бы раздавить тебя, как спелую виноградину, между большим и указательным пальцем. Или наброситься на тебя и уничтожить изнутри. Но тогда пришлось бы объяснять исчезновение ребёнка. А ничто так не тревожит ваш вид, как исчезновение ребёнка.

Бобби почувствовал: пришло время резко развернуться и бежать. Но любопытство — желание чрезвычайно сильное, а кроме того, стоит учесть, что человеческий мозг полностью созревает лишь к началу третьего десятка и четырнадцатилетний подросток ещё не в состоянии до конца осознать, насколько хрупка человеческая жизнь.