При всей своей храбрости четверо амиго всё же хотели повернуть назад, нащупать почти невидимую стену, найти дверь и вернуться в больницу. Разумеется, всякому, кто знаком с подобными ситуациями, известно, что отступление никогда невозможно. Есть лишь один-единственный вариант — идти вперёд, в ужас, кошмар и долговременную психологическую травму. Они никогда не видели фильмы «Визг», потому что первый «Визг» тогда ещё даже не был снят, не говоря уже о продолжениях, но мы, видевшие эти картины, можем быть почти уверены: то, что ожидало их впереди, не могло быть таким же страшным, как Джудифейс.

Это было страшнее.

Они прошли сквозь проём и скрывавшую всё дымку в белую комнату без окон, примерно сорок на сорок футов, с четырьмя равномерно расположенными в полу отверстиями по шесть дюймов в диаметре. Эти отверстия, по-видимому, обозначали места для четырёх каталок, но в тот момент там стояли только две — на одной лежал мужчина, на другой женщина. Оба пациента были в больничных рубашках и укрыты лёгкими одеялами. Они казались без сознания, а то и в коме. Сама по себе эта сцена была странной, но не страшнее обычной чистки зубов без осложнений или визита ходоков с охапками брошюр, которые уверены, что знают об Иисусе больше вас, и твердо намерены это доказать.

Пугающим, ужасающим, омерзительным и отталкивающим было то, что происходило с пациентами. Из каждого отверстия в полу рядом с каталками поднялось нечто вроде удава, но не змея, вроде тёмного червя, но не червь. Хотя формы у этих существ были цельные, вещество их, казалось, постоянно бурлило, тая в себе аморфную возможность превратиться во что угодно. Судя по виду, их ткань была гуще простой слизи, но жиже обычного ила. Каждое из этих кошмарных явлений поднималось над своим пациентом — или жертвой — и делилось на шесть щупалец; четыре были толщиной с соломинку для газировки, пятое и шестое — примерно вдвое толще садового шланга. Из более тонких два вошли пациентам в уши, два — в ноздри. Пятое, самое толстое, втиснулось в рот и, без сомнения, ушло глубоко в горло. Шестое поднималось над остальными, покачиваясь, словно в ожидании момента, когда понадобится проникнуть в пациента через любое ещё не использованное отверстие. По всей длине каждого щупальца шли пульсации, вливаясь в лежащих без сознания людей. Обманываться мыслью, что эти две мерзости — всего лишь машины, было невозможно; они были органическими и отвратительнее любого существа, когда-либо существовавшего в истории Земли. Возможно, это были не два отдельных чудовищных индивидуума, а всего лишь отростки чего-то находящегося глубоко внизу, куда более гротескного, чем может вообразить кто-либо, кроме сертифицированных безумцев. Поэтому, если вы не безумец, даже не пытайтесь.

Четверо амиго стояли плотной дугой, не в силах шевельнуться и молчаливые не из-за ужаса, а потому, что ими управляла неизвестная сила. Внутри них зазвучал успокаивающий голос, уверявший, что бояться не нужно, что вреда им не причинят, что всё будет хорошо и что их любимый напиток Coca-Cola ещё долгие десятилетия будет выпускаться. Хотя ни единому слову этого голоса они не верили, страх всё же отступил.

Одетые в белое, как санитары, через дверь, ведущую только глубже в Институт Кеппелуайта, вошли двое молодых мужчин. Они улыбались. У них были приятные лица. Они желали всем только самого лучшего. В этом амиго были совершенно согласны, хотя и не могли выразить друг другу своего облегчения и доверия.

Гнусные щупальца покинули мужчину и женщину. Они втянулись обратно в отверстия в полу.

Оглядываясь назад, амиго не сказали бы, что это было отвратительно или страшно. Напротив, движения существ казались грациозными и почти красивыми.

Милые молодые люди вывезли каталки с лежащими на них пациентами из белой комнаты.

Через несколько минут они вернулись с ещё двумя каталками, а потом принесли ещё две.

У каждого из амиго теперь была своя каталка, на которую можно было лечь. Как приятно было лежать там и отдыхать вместе.

Они закрыли глаза.

Что-то прохладное раздвинуло им губы, как ложка мороженого. Это освежало, скользя вниз по горлу.

Шло время.

Хотя сами они не осознавали, что все четверо очнулись в 3:10 ночи, именно так и произошло: каждый — у себя дома, в своей постели. За окнами в темноте струился снег.

Проснувшись, каждый улыбнулся, вспоминая День благодарения, проведённый вместе. Ребекка, Эрни, Бобби и Спенсер — друзья навсегда. Семья.

Много месяцев после этого Ребекке снилось, что она грязная и каким-то образом заражённая. Однажды ночью она брела по мутной реке, по грязным полям. На следующую ночь оказывалась в гостинице, кишащей крысами и тараканами, где всё было замызгано и покрыто грязью. Каким бы ни был сон, она всегда отчаянно искала дорогу домой, чтобы вымыться, но не могла выбраться оттуда, где находилась, и никакого дома, куда можно было бы вернуться, не существовало.

Эрни снилось, что кто-то пытается управлять им и направить его жизнь в странные стороны, куда он идти не хочет. Иногда это был торговец хот-догами под названием «мёртвые псы», стоявший в центре во время Месяца Хэллоуина, иногда — пастор Ларри. Часто он оказывался в павильоне парка Свободы летней ночью, когда там играл свинг-оркестр. У руководителя оркестра, какого-то Бьёрна, вместо собственной головы была голова Бритты, и он хотел танцевать с Эрни. Эрни любил свинг, но музыка биг-бэнда Бьёрна была диссонансной и страшной, поэтому Эрни нужно было написать новую музыку; в одних снах этому его учил Гарт Брукс, в других — Джонни Кэш.

Спенсеру снились странные, тревожные формы; за его спиной они ползали и замышляли недоброе. Ночь за ночью он пытался описать их всем — от Венеры Пориферы до президента Соединённых Штатов, — но все отвечали, что он говорит бессмыслицу и ему следует их нарисовать, а рисовать он не умел. Ему снилось, будто он берёт уроки рисования, но это были сны тревоги и разочарования, в которых он неизменно проваливал курс.

Бобби снилось, что он пишет курсовые, а потом романы, поедая с Пинчбеками варёную картошку. Ещё ему снилось, что кто-то за ним охотится — человек, у которого часто вообще не было головы, а если голова всё же была, то вместо рук у него были щупальца; единственный способ уйти от этого существа состоял в том, чтобы всё время быть в движении — из города в город, из штата в штат, из страны в страну.

Со временем эти сны у всех четверых поблекли, и сон наполнился другими приключениями.

Им исполнилось пятнадцать, и они стали второкурсниками. Потом шестнадцать — и они перешли в предпоследний класс. Семнадцать — и стали выпускниками. Год за годом, класс за классом, четверо друзей становились всё ближе друг другу, пока не показалось, будто они были вместе всегда.

Когда желания и карьера увели Спенсера, Бобби и Ребекку в далёкие края, они всё равно поддерживали связь и друг с другом, и с Эрни, оставшимся в Мейпл-Гроуве. Они часто звонили друг другу, навещали друг друга, планировали отпуска, во время которых собирались то на одном курорте, то на другом, но всегда вместе. Со временем у них появилась и видеосвязь через Zoom.

Поэт Кольридж писал: «Дружба — это дерево, дающее приют», а Чарльз Диккенс писал: «Крыло дружбы не роняет ни единого пера», — и ни один из этих мудрых господ не молол чепухи.

Пока трое амиго сидели в Genesis, припаркованном на стоянке у здания суда, им казалось, будто рассказ о том, что им довелось пережить в тот давний День благодарения, занял целые часы. Хотя, как уже говорилось выше, некий таинственный разум колоссальной мощи передал это амиго всего за три минуты. Точнее, на это ушло две минуты пятьдесят четыре секунды.

Спенсеру, Ребекке и Бобби понадобилось вдвое больше времени, чтобы прийти в себя после удара воспоминаний и поделиться друг с другом тем, что они чувствовали. А потом им понадобилось ещё три минуты — точнее, две минуты сорок девять секунд, — чтобы собраться с духом перед визитом к пастору Ларри.