— В больничную палату они доставят?

— Для меня — доставят.

— Вот это было бы потрясающе. Вы, должно быть, кто-то важный.

Она пожала плечами, а он сказал ей, чего бы хотел, и она позвонила.

Как и было задумано, после того как они втерлись Бучу в доверие и закрепились в качестве его посетителей, Спенсер отправился обходить все три крыла третьего этажа, будто искал кого-то ещё из друзей, кого хотел бы навестить. Если бы ему попалось что-нибудь, что встряхнуло бы его память и напомнило, что случилось здесь в День благодарения много лет назад, он вернулся бы с этой новостью и посидел бы с Бучем, пока Бобби или Ребекка продолжат расследование.

До того как Институт Кеппелуайта тридцать пять лет назад профинансировал и построил мемориальную окружную больницу, жители этих мест в случае тяжёлых недугов отправлялись в больницу Фассбиндера, располагавшуюся в менее престижном районе. Это учреждение было построено в 1922 году и названо в честь Отто Фассбиндера, служившего санитаром во время Первой мировой войны. За исключительную храбрость Отто получил множество воинских наград, вручённых ему генералом Клаусом фон Фассбиндером, который, как утверждали, не состоял с Отто ни в каком родстве. На протяжении десятилетий, несмотря на несколько расследований, проведённых горячими головами в Конгрессе и пристрастными журналистами, одержимыми желанием раскопать скандал, никто так и не сумел доказать гнусный слух, будто генерал Клаус фон Фассбиндер, сам герой армии Соединённых Штатов, в действительности служил кайзеру Вильгельму и Германии. Равным образом так и не нашлось ни малейших доказательств того, что сенатор Адольф Клангхоффер, протащивший через Конгресс законопроект о финансировании больницы, хоть на один-единственный дайм нажился на этом проекте. Стоимость строительства в итоге оказалась вчетверо выше первоначальной сметы, но дело было в ревущие двадцатые, когда страна купалась в новых деньгах, а инфляция уже начинала закипать. Вскоре после ухода генерала Фассбиндера из армии его состояние оценивалось в двенадцать миллионов долларов — по тем временам сумму колоссальную. Однако богатство своё он нажил законным путём, ибо оказался проницательным инвестором, гением биржевого анализа, чьи поразительные успехи объяснялись бережливостью и сверхъестественным умением вкладываться только во что нужно. Самые яростные его критики в прессе и где бы то ни было ещё в конце концов были признаны душевнобольными, после того как либо покончили с собой, либо перебили друг друга. Больница Фассбиндера рухнула во время града — в тот самый год и месяц, когда Институт Кеппелуайта завершил строительство новой больницы и открыл её двери для жителей округа.

Мемориальная окружная больница представляла собой П-образное здание с длинным крылом, протянувшимся с востока на запад, и двумя более короткими крыльями, шедшими с севера на юг. Огромный — а некоторые сказали бы, мегамонолитный — Институт Кеппелуайта примыкал к больнице и, по сути, соединялся с короткими крыльями этого медицинского учреждения, образуя внутренний двор. В центре двора находился массивный фонтан с тридцатью дугообразными струями воды. В центре фонтана, на гранитном постаменте, стояла двадцатифутовая бронзовая статуя Гастоффа Кеппелуайта, основателя семейной империи, начавшего трудовую жизнь помощником редакционного рассыльного в New York Times. В 1891 году, в том самом году, когда он женился на Хильде Фассбиндер, Гастофф заявил, что изобрёл современную петлю, и подал заявку на патентную защиту. Пресса, включая даже Times, высмеяла молодого изобретателя и предпринимателя. Однако престижная юридическая фирма «Клангхоффер, Наккер, Хисскас и Норк», имевшая роскошные офисы в Нью-Йорке, Чикаго и Вашингтоне, согласилась представлять интересы Гастоффа Кеппелуайта на условиях гонорара по результату — и насмешки оборвались столь же внезапно, как оборвал бы свои ужимки пляшущий клоун, если бы ему на голову с десятого этажа небоскрёба уронили пианино. Всего через четыре месяца патент Гастоффу был выдан. С тех пор он получал роялти с каждой навешенной двери, с каждой изготовленной пары очков, с каждой хлебницы и с тысяч других предметов.

Пока Спенсер Трудав бродил по коридорам третьего этажа, стараясь выглядеть родственником нескольких пациентов, лежащих в разных крыльях этого заведения, он невольно думал об истории семьи Кеппелуайтов, которую в Мейпл-Гроуве преподавали с начальной школы и до старших классов с того самого года, когда началось строительство института. В детстве, будучи мальчиком с надломом внутри, он мечтал стать Кеппелуайтом. Став художником, он жаждал однажды увидеть одну из своих картин в доме Джеймса Алистера Кеппелуайта и Уиламины «Уилли» Кеппелуайт, патриарха и матриарха нынешнего поколения этой семьи.

И потому он был не только удручён, но и встревожен тем воздействием, какое оказывала на него их больница. Шагая по коридорам, заходя то в одну палату, то в другую — куда вела его интуиция, — он всё сильнее убеждался, что некое зловещее, невидимое присутствие знает о нём. Камеры были установлены лишь на лестницах и в общественных зонах. Он понимал, что, если за ним и впрямь наблюдают, наблюдатель этот — отнюдь не столь безобидное существо, как охранники.

Каждый раз, входя в палату, где больные не спали и не были чем-то заняты, он спрашивал, не Джим ли Джеймс лежит здесь, хотя, разумеется, такого человека не существовало и это был всего лишь предлог нарушить их покой. В палате 344 двое мужчин средних лет сидели на кроватях. Тот, что ближе, читал роман в твёрдом переплёте, а его сосед на второй кровати с раздражением крутил грани кубика Рубика. Читатель поднял глаза и спросил:

— Я могу вам помочь?

Оглядывая палату в поисках какой-нибудь странности, которая могла бы оказаться ключом к тому, почему его и его амиго тянет в больницу, Спенсер сказал:

— Кажется, я ошибся палатой. Я ищу пациента по имени Джим Джеймс.

— Я и есть Джим Джеймс, — ответил человек с книгой.

— Да вы издеваетесь, — сказал Спенсер.

Тот нахмурился.

— Простите?

— Вы не можете быть настоящим Джимом Джеймсом.

— Я был Джимом Джеймсом всю свою жизнь.

К изножью кровати на цепочке была прикреплена медицинская карта. Спенсер поднял её и прочёл:

— Джим Джейми Джеймс.

— Моя мать была поэтессой. Ей нравилась аллитерация.

— Поэтессой. Я мог о ней слышать?

— Она была плохой поэтессой, — сказал Джим Джейми Джеймс. — Её никогда не печатали. Но душа у неё была милая, чистая.

— Моя мать меня бросила, — сказал Спенсер, сам удивившись, что сделал столь личное признание незнакомцу. В Джиме Джеймсе было что-то такое, из-за чего Спенсеру хотелось раскрыть ему сердце и, возможно, подружиться на всю жизнь. — Уехала в Новый Орлеан переживать заново одну из своих прошлых жизней.

— И что вы при этом чувствовали?

— Я был раздавлен.

— Вам помогал психолог?

— Нет. Жаль, что нет.

— А мой отец был милой, чистой душой. На отцов всегда можно положиться: через что угодно проведут.

На второй кровати мужчина с кубиком Рубика начал крыть его самыми отборными словами.

— Мой отец тоже исчез, — сказал Спенсер.

Выражение глубокого сочувствия вытянуло лицо Джима Джеймса в ещё более удлинённую геометрию.

— Мне очень жаль. Сколько вам было лет, когда он умер?

— О, он жив до сих пор. Он тоже меня бросил.

— Как необыкновенно. Зачем ему было так поступать?

— Он открыл церковь для сексуальных вырожденцев и взял в гражданские жёны проститутку.

— Что ж, это и правда необычно. И что вы при этом чувствовали?

— Пережил. Благодаря моим амиго.

— Друзья — сокровища, — сказал Джим Джеймс. — А отец вам объяснялся? Он раскаивается?

— Мы не то чтобы часто общаемся. Он сидит в тюрьме за налёты на броневики. А вы? Из-за чего вы в больнице?