— Нет, спасибо, — сказал Бобби. — Думаю, без открытки мы обойдёмся.

— Ничто так не способствует выздоровлению, как говорящая открытка, — сказала продавщица. — У нас есть такие с самыми душевными пожеланиями. Ваш близкий будет слушать её снова и снова, пока не сядет батарейка.

Держа цветочную композицию, Ребекка сказала:

— Наш близкий не из сентиментальных. Он только высмеял бы поздравительную открытку.

— Понимаю, милочка, о каком типе вы говорите. Такие люди откликаются на юмор, а не на сострадательные чувства. В таком случае у нас есть другая линейка открыток — гарантированно рассмешат. Всем нужен смех, особенно беднягам, которые хворают. Самый популярный номер из этой серии, тот, что веселит всех без исключения: читаешь лицевую сторону, открываешь — и открытка начинает издавать звуки рвоты.

— Без открытки, — сказал Спенсер.

Продавщица посмотрела на его шляпу, и, похоже, та внушила ей почтительный страх, так что от идеи с открыткой она всё же отказалась.

— А как насчёт коробки конфет? У нас, конечно, есть Russell Stovers, но ещё и изысканный шоколад из Франции.

— Это было бы чудесно, — сказала Ребекка, — но наш друг диабетик.

— В таком случае у нас есть шоколад без сахара, содержащий только ненасыщенные жиры.

— Берём коробку, — сказал Бобби, просто чтобы поскорее сдвинуть покупки с мёртвой точки.

Продавщица повернулась к полкам за своей спиной, сняла одну из стоявших там коробок и положила на прилавок. Подмигнув Бобби, она сказала:

— Самое то, чтобы поднять ему настроение.

Она похлопала по стопке маленьких подарочных книжек в твёрдом переплёте, лежавших рядом с кассой. Прежде чем кто-то из амиго успел заявить, что их близкий неграмотен, она продолжила:

— Книжка анекдотов о физиологических отправлениях — идеальное чтение для больницы. Статистика показывает, что если в больнице много смеяться, выписывают на один и шесть десятых дня раньше. Когда смеёшься над своими симптомами и над своими шансами на выздоровление, всё это уже не кажется таким удручающим. Главы о запоре и поносе особенно уморительны.

Пока часы посещений не подошли к концу, Бобби сказал:

— Звучит заманчиво. Дайте одну.

Так нагруженные — и даже сверх того, — они покинули магазинчик подарков. В вестибюле Майкл З., охранник, с которым накануне они ехали в лифте, допрашивал мальчика лет десяти. Ребёнок стоял, прижавшись спиной к колонне и подняв руки вверх. Ни Бобби, ни его амиго не предложили вмешаться.

Они поднялись на лифте на третий этаж, где медсёстры развозили тележки с подносами для ужина. Было всего пять тридцать, но в больницах ужин подавали рано — возможно, из уважения к тем, кто позже этой ночью умрёт и упустит свой последний шанс на ещё один пудинг.

Уверенные, что выглядят не более подозрительно, чем прочие посетители, навещающие больных друзей и родственников, амиго смело двинулись по главному коридору и без колебаний вошли в палату 315. Спенсеру почти показалось, что они отмотали время на сутки назад, потому что Буч сидел на ближней койке, мрачно уставившись на свой ужин, а над ним, привязанные к спинке кровати, покачивались именные фольгированные шары, наполненные гелием.

Намекая на голову пациента, Ребекка сказала Спенсеру:

— Ты был прав — точь-в-точь как миномётный снаряд.

Подняв взгляд от ужина и хмуро покосившись на шары и цветочную композицию, Буч сказал:

— Он укусил Большого.

Без контекста никто из амиго не мог понять смысл этого заявления. В надежде добыть дополнительную информацию, которая помогла бы разобраться, Бобби спросил:

— Почему?

Буч посмотрел на него с недоверчивой хмуростью.

— Почему? У тебя тут нет выбора, приятель. Когда приходит Большое, ты его кусаешь или кусаешь — и всё, на этом точка.

— Большое? — спросила Ребекка.

Явно раздражённый тем, что его отвлекли от мрачного созерцания ужина, Буч сказал:

— Да-да-да, Большое. Что может быть больше? Нет ничего больше Большого.

Поняв, что выбрал не то вопросительное слово, Бобби перешёл к местоимению:

— Кто?

— Кто? — переспросил Буч, досадуя на их тупоголовость. — Ты хочешь знать кто?

— Да, пожалуйста.

— Вы припрётесь сюда со всей этой фигнёй, у вас даже на шарике написано: «Господь меня поддерживает», — и не знаете кто?

Ребекка сказала Бобби:

— Попробую по-другому.

Она улыбнулась Бучу той особой улыбкой, которую годами отрабатывала на случай, если ей когда-нибудь выпадет сыграть монахиню.

— Что? Что такое Большое?

Буч уже покраснел.

— Не надо мне тут этой похабной улыбочки, леди. Я не из таких. Я не о чьём-то члене говорю. Что с вами, людьми, не так?

Спенсер вступил в схватку.

— Всё, что мы хотим знать, — это кто укусил Большого, что такое Большое и зачем он его укусил.

— Ты что, умничаешь? — потребовал Буч. — Если бы я мог встать с этой койки, я бы так врезал по твоей умной заднице.

Несмотря на извечные трудности человечества с взаимопониманием, подобная путаница рано или поздно всё же заканчивается. В данном случае конец у неё замаячил, когда Спенсер посмотрел на пустую койку за спиной Буча и сказал:

— А что стало с вашим соседом по палате?

— Он укусил Большого! — взревел Буч. — Ему не нужны ваши дурацкие цветочки. У него был терминальный рак. Ты знаешь, что значит «терминальный», придурок? Это значит куда больше, чем место, откуда отправляется автобус.

— А-а-а, — откликнулись трое амиго, и тут Бобби сказал:

— Простите за недоразумение. Мы пришли не к нему, кем бы он ни был. Мы пришли к вам.

На лице Буча появилось выражение растерянности, но наполовину в нём всё ещё жила злость, так что он стал похож на огромного надутого младенца. Опасного младенца.

— Ко мне? Вы пришли ко мне?

— К вам, — повторил Бобби.

— Я вас двоих вообще не знаю. Да и этого придурка в шляпе я толком не знаю. Это он вчера приходил и забрал моё кресло-каталку.

— Позавчера взял её взаймы, — сказал Спенсер.

— Ты сказал «взаймы», а назад так и не привёз.

— Прошу прощения.

— Им пришлось найти другую каталку, чтобы отвезти меня утром на процедуру. Смотрели на меня, как на дерьмо.

— Как это? — спросил Бобби.

— Именно так. Будто это я сам спёр эту чёртову каталку.

Ребекка сказала:

— Но как вы могли её украсть, если вам нужна помощь, чтобы вообще встать с кровати?

— Вот ты бы подумала, что эти идиоты до такого додумаются, да? — пожаловался Буч.

Почуяв возможность примирения, Ребекка снова пустила в ход улыбку монахини.

— Вот поэтому мы и пришли вас навестить. Чтобы извиниться за каталку.

— Вы принесли мне шары, цветы и конфеты, потому что украли больничную каталку?

— Взяли взаймы, — сказал Спенсер. — Мы оставили её на парковке.

Если Буч и вспыхивал мгновенно, то столь же мгновенно и прощал, и забывал.

— Ну надо же, это так мило. Я хочу сказать — кто вообще теперь так делает?

— Мы, — сказал Бобби. — Мы просто такие люди.

Буч улыбнулся цветочной композиции, которую Ребекка поставила на тумбочку.

— Красивые они.

— Надеюсь, вы любите розы, — сказала она.

— Обожаю розы.

Он перевёл взгляд на свой поднос с ужином и скривился.

— Вы только посмотрите на это.

— Я бы предпочёл не смотреть, — сказал Бобби.

Поднос стоял на столике на колёсах. По просьбе Буча он откатил его от кровати.

— Я Бобби, это Ребекка, а человек в шляпе — Спенсер.

Ребекка сказала:

— Буч, вам надо есть, поддерживать силы.

— Я эту бурду есть не стану.

— Вы любите пиццу?

— А кто её не любит?

— А пиццу из «У Адорно»?

— Это лучшая пицца на свете.

— Вам её можно?

— Я не на особой диете. Я здесь из-за пальца на ноге.

— Я позвоню в «У Адорно» и попрошу привезти сюда любую пиццу, какую вы захотите. И ещё они могут тайком подбросить вам пару бутылок пива, если хотите.