Пожалуй, самым тяжким проклятием, под которым изнывает большинство романистов, было проклятие богатого воображения. Двигатель воображения Бобби никогда не выключался. В лучшем случае он работал вхолостую, а нередко ревел, как разогнанная Ferrari на Гран-при Франции. Драма — от сцены до страницы, в прозе или в стихах, во всех когда-либо придуманных формах — держится на напряжении, на угрозах, от простого семейного разлада до национальной катастрофы. Поэтому в собственной жизни он был склонен воображать скорее зловещие, чем благополучные повороты сюжета. И действительно: на каждый несчастный случай, произошедший в реальности, он успевал испугаться множества других бедствий, которые так и не случались.

Мысль о возвращении в Мейпл-Гроув после стольких лет вызвала в сознании Бобби целый карнавал жутких видений, кружащих под музыку карусели. Это были не существа, которых он встречал в жизни, а чудовища из сотни фильмов и телешоу о ярмарках и цирках, из странствующих фантасмагорий, в вихре и блеске которых прячутся ужасные сущности со злыми намерениями, демоны за весельем. В его открыточно-идеальном родном городке не было ярмарочной площади, куда подобные зрелища приезжали бы на расписных тягачах Peterbilt и железнодорожных вагонах, суля чудеса всему миру, через который мчались.

Вместо этого местные жители устраивали праздники сами. Недельная Ярмарка искусств и ремёсел в мае. Уик-энд свободы на праздник Четвёртого июля. Яблочный фестиваль в конце сентября. Люди всех вероисповеданий — и вовсе неверующие — участвовали в украшении города к Месяцу Рождества, когда шесть кварталов городского центра обводились и увивались более чем миллионом разноцветных огней и там появлялось столько приветливых эльфов, ангелов, певцов колядок и диккенсовских персонажей в костюмах, что никакой леденцовой тростью не пересчитаешь. Тысячи посетителей приезжали со всего штата, чтобы увидеть Мейпл-Гроув в его Месяц Рождества, когда казалось, будто городок застыл в лучших временах — временах мира, товарищества, доброты и изобилия.

И всё же, когда самолёт пролетал над западной Пенсильванией, а Бобби, решив, что кукурузные орешки отвратительны, по одному бросал их в пустую банку из-под пива, даже рискуя оскорбить хмурую стюардессу, он не мог отделаться от чувства жути. Его мучило муторное подозрение, что он забыл — или его заставили забыть — события огромной важности; что, несмотря на всё своё открыточное совершенство, Мейпл-Гроув — место немыслимого ужаса; и что летит он навстречу собственной смерти.

И тут за окнами ночь распорола сеть молний — столь яркую и сложную, что даже Роберт Шэмрок, писатель, известный своими выразительными описаниями, не сумел бы передать её как следует. А затем грянул такой гром, такой страшной силы, и самолёт так настойчиво трясло, что даже самые татуированные, проколотые, свирепого вида пассажиры вскрикивали от ужаса тонкими дрожащими голосами, будто эти крики вырывались из бледных худеньких детей.

Словно треск разразившейся бури ненадолго приоткрыл дверь в запертую память Бобби, из прошлого всплыло имя — Уэйн Луис Хорнфлай. От этого имени Бобби пробрало холодом, его передёрнуло от омерзения, и на миг ему показалось, будто кишки у него превратились в жижу, — такое он испытывал лишь однажды, когда съел несвежее гуакамоле. Всё это вызвало одно только имя, потому что Бобби не мог вспомнить, кем был Уэйн Луис Хорнфлай, какие именно бесчинства он совершил и знал ли его Бобби вообще. В сознание выплыло лишь имя, тогда как всё остальное об этой зловещей фигуре продолжало оставаться под спудом, словно правда могла свести его с ума, как это часто происходило со злосчастными душами в рассказах Г. Ф. Лавкрафта, которых запретное знание ввергало в безумие.

Самолёт летел сквозь бурю дальше, и Бобби-Шэму не оставалось ничего другого, кроме как лететь вместе с ним.

[Дорогой читатель, я прекрасно понимаю, что в такой момент такой истории многие из вас начинают раздражаться на персонажа вроде Роберта Шэмрока. Вы даже готовы крикнуть ему, чтобы он не возвращался в Мейпл-Гроув, как кричат людям в доме с привидениями, терпящим всевозможные ужасы, хотя они могли бы просто уйти. Я прошу кричать лучше на меня, а не на Бобби, потому что в годы, проведённые в Мейпл-Гроуве, он перенёс тяжёлую травму; сейчас он находится в деликатном психологическом состоянии и заслуживает вашего понимания. У меня шкура куда толще, чем у него. К тому же, если вы задумаетесь, из-за чего именно сердитесь, то увидите: виноват я, а не Бобби, потому что это я заставляю его вернуться в родной город, хотя весьма вероятно, что ничего хорошего там с ним не случится. Кричите на меня сколько угодно, но помните: я услышу вас ничуть не больше, чем Бобби, а от сорванной гортани могут остаться последствия на всю жизнь.]

Ничего смешного не было в том, что случилось с Эрни Хернишеном тем летом, когда всем амиго было по тридцать пять; точнее, пожалуй, будет сказать, что, как бы это ни забавляло других людей, сам Эрни не разразился бы хохотом по поводу чего-либо, случившегося с ним. Возможно, он избежал бы комы и кое-чего похуже, если бы, подобно своим любимым амиго, уехал из Мейпл-Гроува сразу после школы — или ещё раньше. Однако Эрни был человеком мягким, робким и непритязательным. Ему недоставало честолюбия, которое заставило Ребекку, Спенсера и Бобби взобраться на самую вершину. Он был парнем из маленького городка с большим сердцем, скромной душой и скромными мечтами. Он был бы вполне счастлив, если бы женился на соседской девчонке, завёл те самые 2,2 ребёнка на семью, которые, как считается, нужны для поддержания человеческой расы, стал библиотекарем и прожил жизнь в лабиринте книг.

К несчастью, единственной девчонкой по соседству с домом Хернишенов была Ванда Сориан. Когда Эрни было двенадцать, а Ванде пятнадцать, она убила родителей, угнала машину и сбежала с Рэнди Докером, своим двадцатилетним психопатом-бойфрендом. Вместе они пустились в убийственный тур по пяти штатам, после чего Ванда уже не слишком годилась в жёны библиотекарю.

Даже если бы Ванда воздержалась от массовой резни и сберегла себя для младшего мальчика, который по ней сох, мечте Эрни стать главным авторитетом в публичной библиотеке Мейпл-Гроува всё равно не суждено было сбыться. К тому роковому лету, когда Эрни было тридцать пять и с ним начали твориться ужасные вещи, Альма Мэй Уикерт занимала должность городского библиотекаря уже поразительные шестьдесят лет. Она дорожила своей властью и охраняла своё место с такой свирепостью, что никто не смел ни претендовать на него, ни вынуждать её уйти на покой; так что она оставалась императрицей книжных стеллажей ещё целых девять лет. В девяносто четыре года она умерла во сне от того, что доктор Суини Фелд назвал «спонтанной мумификацией», хотя этот врач, бывало, злоупотреблял спиртным и отличался довольно мрачным чувством юмора.

Любопытно, что в ночь смерти Альмы Мэй библиотека сгорела дотла. Впоследствии избиратели отказались выделять средства на строительство новой — примерно по той же причине, по какой не стали бы финансировать фабрику кнутов для багги или кольцо гигантских катапульт для защиты города от вторжения варваров. Городской совет единодушно согласился с мэром Сьюзен Глоу, что ещё до того, как новую библиотеку успеют спроектировать и построить, искусственный интеллект преобразит мир и у каждого будет личный робот, который станет читать ему истории вслух, так что тяжкий труд читать самому себе окажется ненужным.

Следовательно, даже если бы Эрни пережил тот год, когда ему было тридцать пять, он не смог бы стать городским библиотекарем, раз уж в городе не стало библиотеки. Здесь не место раскрывать, вышел ли Эрни из комы и остался ли жить; может, да, а может, и нет. Эти страницы нужны для того, чтобы представить четвёртого из четверых амиго, дабы читатели — или их роботы — понимали, кто тут все главные действующие лица, и тогда колёса повествования смогут отсюда крутиться быстрее.