Нужно признать, насколько необыкновенно то, что все четверо этих людей, хотя в юности и были социальными изгоями, добились выдающегося успеха в избранных областях, и Эрни Хернишен — ничуть не меньше остальных. Ему было всего восемнадцать, когда он написал свою первую песню, «За соседскую девчонку и умереть не жалко», которую Гарт Брукс, выйдя из отставки, записал и выпустил; песня одиннадцать недель держалась на первом месте среди кантри-хитов в США и даже пробилась в поп-чарты, поднявшись там до второго места. За ней, разумеется, быстро последовали «Мама, не учи меня своим университетским замашкам» и «Трое друзей и одна собака — вот всё, что мне нужно», которые тоже стали огромными хитами в исполнении других кантри-артистов. Если амиго и пришлось пережить в юности какие-то мучения или ужас, какое-то испытание, о котором их заставили забыть, то, быть может, стресс и травма пережитого и толкнули их к достижениям — к обретению положения в обществе и некоторой власти как защиты от того, кто или что так глубоко потрясло их когда-то.

В отличие от своих друзей, Эрни сторонился перспективы славы, словно быть известным — значит напрашиваться на беду. Хотя он умел играть на пианино, гитаре, скрипке и окарине, выступать со своими песнями на публике ему совершенно не хотелось. Сцена его не манила. Жизнь в свете софитов не прельщало. Когда он не писал поразительно большое количество запоминающихся и нередко тревожащих песен, он предавался уединённым занятиям, некоторые из которых казались ему самому странными и даже необъяснимыми.

Его не удивляла собственная любовь к природе, которой в Мейпл-Гроуве и его окрестностях было в изобилии. Он любил долгие прогулки по лесу. Мог часами рассматривать полевые цветы на лугу, запечатлевая на камеру их бесконечное разнообразие. Он настолько увлёкся наблюдением за птицами, что мог назвать по имени большинство тех, которые видел.

Поскольку природа представлялась ему уязвимой, он сыграл ключевую роль в том, чтобы остановить широко разрекламированный проект нового мусорного полигона на тысяче акров в нескольких милях от города, где собирались захоронить сто тысяч тонн отслуживших своё солнечных панелей вместе с неведомо сколькими тысячами громоздких выгоревших ветряных турбин. Из-за этой его активности к нему без предупреждения наведывалась Бритта, его мать, и настаивала, что приоритеты у него нелепые.

Однажды, заглянув к нему на кухню в тот момент, когда он чистил картошку к ужину, Бритта сказала:

— Устойчивое развитие. Возобновляемые источники. Более чистый путь. Что из этого тебе непонятно, Эрнест?

— Солнце и ветер неустойчивы.

— Ты полагаешь, солнце скоро погаснет? Или ветер больше никогда не подует?

— Нужно учитывать колоссальное количество стали, меди и бетона, исторически колоссальное, и...

Она оборвала его, выдернув у него из руки картофелечистку. Держала её вне его досягаемости, словно ему было пять лет и ему отказывали в леденце.

— Скажи-ка, Эрнест, ты часом не начал курить что-нибудь забористое?

— Ты же знаешь, я не курю.

— Да ну?

— По-моему, это ужасная привычка.

— Ты хочешь, чтобы я в это поверила?

— Но это правда. Я не курю. Никогда не курил.

— И что же именно, по твоим словам, ты не куришь, Эрнест?

— Как вообще можно ответить на такой вопрос?

— Может, ты это в печенье запекаешь?

— Это? Что именно — это?

— Ты и правда так наивен, как притворяешься, Эрнест?

— Я не наивен, просто запутался. Из-за тебя я всегда путаюсь.

— Ты и вправду так говоришь людям о своей матери — что я неизменно привожу тебя в замешательство?

— Пожалуйста, отдай мне картофелечистку.

— При всей своей наивности ты ещё, чего доброго, себе навредишь.

— Картофелечистками люди себе не вредят.

— Такова твоя позиция, Эрнест?

— Это не позиция. Это истина.

— Как любопытно, что ты говоришь именно так. Очень показательно.

— Показательно в каком смысле?

— А как насчёт грибов?

— Грибов? Грибами люди себе тоже не вредят. Как я вообще могу навредить себе грибом?

— Какие экзотические грибы ты недавно употреблял?

— Я вообще-то не очень люблю грибы, мама.

— Ты знаешь, что такое кактусовая кнопка, Эрнест?

— Полагаю, это то, чем застёгивают кактусовую рубашку.

— Мескалин, Эрнест. Те, кто поддаётся примитивным формам музыки, рано или поздно теряются в подобных вещах, вроде мескалина.

— Если ты не отдашь мне картофелечистку, я дочищу картошку острым ножом. И если отрежу себе палец, это будет не моя вина.

— Эрнест, ты понимаешь, откуда в тебе этот гнев?

— Я не злюсь. Я просто голоден.

— Твой отец передал тебе свой гнев.

— Я никогда не знал своего отца.

— Он был красив, но невежественен. Ему казалось, что он сможет меня приручить. Когда я отказалась уходить из университета и валяться в невежестве вместе с ним, он не смог вынести жизни тенью при моём свете.

— Что это вообще значит — «тенью при моём свете»?

— Если бы ты продолжил образование, ты бы понимал такие вещи. Вот твоя картофелечистка.

— Господи, чудо.

— Эрнест, нет никакого смысла обращаться к Богу. Это всё равно что беседовать с камнем.

— Очень знакомое чувство, — сказал Эрни, снова принимаясь за картошку.

— Я лишь прошу, чтобы ты держал свои странные экологические взгляды при себе и больше не ставил меня в неловкое положение в обществе. Кстати, тебе стоило бы есть меньше картофеля и больше постного белка.

Несмотря на Бритту, Эрни прекрасно понимал свою страсть к природе и свою тревогу за неё, а также почему выражает это как активист. Но он не мог объяснить своей одержимости романами о героях, страдающих амнезией или стиранием памяти посредством промывания мозгов. Сотни таких историй он прочитал с заворожённым интересом. Профессиональный книжный скаут время от времени разыскивал для него несколько из этих сотен однотипных романов, давно вышедших из печати, и Эрни тут же с жадностью их проглатывал. Лучшие книги он перечитывал по три-четыре раза. Его коллекция фильмов на ту же тему вдохновляла его на повторные, а порой и навязчивые просмотры.

И вот во вторник вечером, прежде чем кто-либо узнал, что Эрни впал в кому (потому что в кому он ещё не впал), он сидел у себя в кабинете в кресле, обитом бело-коричневой коровьей шкурой, с подголовником из отполированного бычьего рога. Две стены оживляли картины Джеймса Бамы с ковбоями и лошадьми, когда-то украшавшие обложки книг в карманной формате знаменитых авторов вестернов, а на двух других висели гитары, украшенные изысканными инкрустациями из экзотических пород дерева. В этом просторном кабинете не было письменного стола, зато стояло наготове пианино. Ещё три кресла были накрыты яркими пледами Pendleton, подходившими к навахскому ковру.

Иногда Эрни писал здесь песни, сначала сочиняя слова, а потом подбирая мелодию на Steinway. Совсем недавно он закончил песню «В аптеке Walgreens нет лекарства от любви». Сейчас же он с головой ушёл в роман о стрелке времён девятнадцатого века — про овцеводов против скотоводов. Это издание содержало оригинальный текст; Эрни отказывался покупать переработанные версии, превращённые в бессмыслицу агрессивными «ридерами чувствительности» и изданные в расчёте на полуграмотные толпы, чтобы те, возможно, это прочли вместо того, чтобы сжигать — символически или буквально.

Хорошие вестерны казались Эрни чрезвычайно увлекательными, хотя персонажи с амнезией или в состоянии фуги в этом жанре встречались редко. Самым близким аналогом подобного героя в нынешнем романе оказалась сельская учительница, забывчивая от природы, но меткая с шестизарядным револьвером.

Дочитав последнюю страницу, удовлетворённо вздохнув и увидев, что уже 6:10 вечера, Эрни неторопливо направился на кухню, вполне резонно рассчитывая разогреть тарелку домашнего овощного супа и сделать себе горячий сэндвич с сыром. В конце концов, он ведь не впервые собирался приготовить ужин. За плечами у него было почти два десятилетия кулинарных успехов, и у него были все основания полагать, что и на этот раз он сумеет себя накормить.