Пока Ребекка размышляла над этой необычностью, на фигурку на капоте её машины села птица — ровно на столько, чтобы украсить её здоровенной плюхой гуано, — и тут же улетела.

— Я тоже никого не могу назвать. Разве это не... — Она хотела сказать странно, что было всего лишь синонимом слова необычно, поэтому сказала: — ...загадочно? Мне ведь тоже кажется, что мы знали много людей, которые ненадолго впадали в кому, а назвать никого не могу.

Хотя их разделяли три тысячи миль, они разделили одну и ту же задумчивую, почти интимную паузу, пока Бобби не сказал:

— Тогда, может быть, мы ошибаемся. Может, мы вовсе не знали много людей, впадавших в кому.

— Тебе не кажется странным, что у нас одно и то же заблуждение насчёт людей в коме? Спенсер сказал, как Эрни оказался в таком состоянии? Он болел? Упал с лестницы и ударился головой?

— Спенсер только сказал, что Эрни в коме, в критическом состоянии. Сам Спенсер едет туда из Чикаго. Во второй половине дня он уже будет в Мейпл-Гроуве. А я через час вылетаю из Балтимора. Эрни там один и беззащитен, Бекки. Мы должны быть рядом с ним.

— Один?

— И ужасно беззащитен.

— Но у него же есть Бритта.

— Бритта Хернишен? — В голосе Бобби звучало недоверие. — Ты бы доверила ей сохранить Эрни жизнь?

— Она его мать.

Бобби замолчал так, словно связь прервалась.

— Ради всего святого, Бобби, она профессор. Она ведёт курс о значении этики в литературе. Она жертвует уйму времени организации «Спасём аллигаторов» и другим подобным делам.

— Это Мейпл-Гроув, — сказал Бобби.

— И что?

— Ты правда доверяешь в Мейпл-Гроуве хоть кому-то, кроме Эрни?

— Что это значит?

После паузы Бобби сказал:

— Не знаю.

— То есть не знаешь.

— А ты знаешь?

Она нахмурилась.

— Откуда мне знать, что ты имеешь в виду, если ты сам не знаешь, что имеешь в виду?

— Не знаю.

Ребекка процитировала городской девиз:

— Мейпл-Гроув — «идеален, как на почтовой открытке».

— Правда, Бекки?

После своей собственной неловкой паузы она сказала:

— Именно таким я его и помню. Живописным и скучным.

Теперь между их репликами повисали такие долгие паузы, что казалось, будто Бобби и сам впал там, в опасном Балтиморе, в кому.

Наконец он сказал:

— Насколько идеальным мог быть Мейпл-Гроув, если от одного конца города до другого были разбросаны люди в коме?

Она обдумала этот вопрос так, словно размышляла над проблемой глубочайшего философского значения.

— Тебе не кажется, что «разбросаны» — это гипербола, если ни ты, ни я не можем вспомнить ни одного человека в коме до Эрни?

Возможно, Бобби сперва перевёл свой ответ на китайский, потом с китайского на иврит, а потом с иврита обратно на английский, прежде чем наконец произнёс:

— Память — забавная штука.

— Мне тут совсем не смешно.

— Я о другом: разве не может быть так, что, если тебе кажется, будто что-то случилось, если это ощущение очень сильное, — значит, это могло быть правдой, даже если ты этого не помнишь?

— Ты про вытесненное воспоминание?

— Вытесненное или стёртое.

— Кто мог стереть нам память?

— Не знаю, — сказал Бобби. — Когда встретимся в Мейпл-Гроуве, попробуем это понять.

— Значит, я туда еду.

— Конечно едешь. Ради Эрни. Ради Спенсера. Ради меня. Ради самой себя. Четверо амиго.

— Мы ведь всегда знали, что однажды снова вернёмся домой, — да? — сказала она.

— Да.

— Как? Откуда мы это знали?

— Не знаю.

— Что с нами тогда произошло?

— Не знаю.

— Что теперь с нами будет?

— Не знаю.

— Мне страшно.

— Знаю.

Сползая с фигурки на капоте и растекаясь по нагретому солнцем металлу, плюха гуано казалась знамением, предвестием, полным меловито-блестяще-слизистого символического смысла, хотя Ребекка не могла этот смысл истолковать.

За время съёмок «Врагов» её пять раз номинировали на «Эмми», и дважды она побеждала, поэтому у Ребекки была та особая разновидность уверенности в себе, которая приходит ещё и к честолюбивым продавцам автомобилей, когда они заключают достаточно сделок, чтобы получить табличку с маленьким золотым рулём и звание «Сотрудник месяца», или к агенту по недвижимости, которого так же чествуют на полугодовом банкете агентства в Golden Corral. И вот теперь она зачерпнула из этого источника уверенности, стараясь смыть страх, просачивавшийся в неё, как жижа из лопнувшей канализационной трубы, и сказала:

— Бояться нечего. Нам нечего бояться, кроме самого страха.

Из Балтимора Бобби-Шэм ответил:

— Уверен, ты права, хотя...

— Хотя что?

— Хотя именно это сказала блондинка с короткой стрижкой пикси.

— Какая ещё блондинка с пикси?

— По-моему, у неё даже имени не было. В «Визге, и снова визге» она сказала ту же самую фразу как раз перед тем, как Джудифейс распилил ей голову бензопилой надвое.

— А. Да. Она. Это была первая сцена. В сценарии она называлась просто «Жертва номер один».

— Ну, — сказал Бобби, — биографии у неё не было, будущего тоже, так что имя было бы излишеством. Мы со Спенсером остановились в мотор-отеле «Раскидистые дубы». Там хорошо. Четыре звезды. Тебе могли бы забронировать номер на имя кого-нибудь менее знаменитого, чем ты.

— Необязательно. Пусть Мод забронирует мне номер на своё имя и своей картой.

Мод Пакит была её личной помощницей.

— Я буду там к вечеру, а то и раньше.

— Люблю тебя, амиго.

— И я тебя люблю, Бобби.

— Давайте сделаем это ради Эрни, — сказал он.

— Ради Эрни, mi amigo, — сказала она.

Она не хотела возвращаться домой, потому что это уже не было домом. Её невнимательная мать переехала в Майами. Дедушка и бабушка, вырастившие её, Чарли и Рут, удалились на покой в Палм-Спрингс. В Мейпл-Гроуве она всегда была чужой. Сам город не вызывал в ней даже слабого прилива ностальгии. Напротив, какая-то интуитивная настороженность, рождённая тёмным знанием, глубоко похороненным в её подсознании, всякий раз отговаривала её от поездки туда, стоило ей подумать о возвращении хотя бы ради встречи с Эрни, — поэтому Эрни всегда приезжал к ней сам.

Неизбежно Ребекка вспомнила Томаса Вулфа, автора «Домой возврата нет» — увесистого тома, который в 1940 году обрушился на ничего не подозревавшую публику и сразу же был объявлен классикой американской литературы. Один знакомый Ребекки, кинорежиссёр с множеством хитов за плечами, девять лет пытался экранизировать этот роман — почти столько же, сколько безуспешно пытался затащить в постель саму Ребекку. Хотя его восемь раз номинировали на «Оскар» и трижды он его получал, он так и не сумел выбить проекту зелёный свет ни в одной студии и вообще не смог найти финансирование: ни тогда, когда у него был сценарий, точно следовавший роману, ни тогда, когда он переосмыслил книгу как рок-н-ролльный мюзикл, ни тогда, когда придумал придать истории научно-фантастический оттенок, ни даже тогда, когда ввёл в неё жуткую параллельную линию о зомби, пожирающих человеческую плоть. Название оказалось ещё более пророчески точным, чем мог предположить сам писатель: домой возврата нет — и даже фильм о том, что домой возврата нет, снять нельзя.

И всё же Ребекка собиралась попробовать вернуться домой. Ради Эрни.

В три часа ночи, за три часа до того, как мать Эрни Хернишена позвонила и сообщила, что её сын в коме и, по всей видимости, не выживет, Спенсер Трудав заканчивал полотно шести футов в высоту и десяти в ширину, хотя, разумеется, не осознавал, что делает. Все его картины были большими — от шести на шесть футов до восьми футов в высоту и двенадцати в ширину, — полными драматизма, цвета и странности. Он работал исключительно в состоянии фуги, и не по собственной воле.