Только у Спенсера продолжали случаться новые эпизоды амнезии — периодические состояния фуги, во время которых он писал. Он давно подозревал, что странные образы на его холстах — результат подсознательной попытки вспомнить, через что они с амиго прошли вместе.

Что же до кошмара, мучившего его пять-шесть раз в год, — возможно, это была небольшая цена за то, чтобы дверь в те утраченные воспоминания оставалась запертой.

Теперь, когда часы на приборной панели высвечивали 4:10 пополудни, Спенсер свернул с межштатной автомагистрали и съехал по рампе в Мейпл-Гроув. Улицы в тени деревьев. Белые штакетники. Просторные, зелёные, идеально ухоженные лужайки. Викторианская архитектура. Всё это было похоже на городок, где Барби и Кен жили бы вместе — не во грехе, а после брака, удостоверенного документом от корпорации Mattel, — такой терпимый и радушный городок, где Кермит-лягушонок и мисс Пигги могли бы сожительствовать в межвидовом блаженстве, не возбуждая в местных жителях желания совершить преступление из ненависти.

Подхваченный волной ностальгии, Спенсер подумал: почему он уехал из этого идиллического места, почему Ребекка и Бобби не остались здесь с Эрни? Но сомнение и растерянность быстро прошли. Он знал. О да, он прекрасно знал, почему его амиго уехали вслед за ним. Знал слишком хорошо. При всей своей кажущейся прелести Мейпл-Гроув был совсем не тем, чем казался. Мейпл-Гроув был Степфордом; был Салемс-Лотом; был безмятежной Санта-Мирой, где гигантские стручки из иного мира были полны странной вязкой дряни, из которой формировались копии человеческих жителей.

Через четырнадцать минут он прибыл в мемориальную окружную больницу, где Эрнест Хернишен лежал в коме, заигрывая со смертью.

Когда сюжету понадобились должная атмосфера и ощущение угрозы, буря с её яростной игрой молний довольно быстро ушла дальше, и самолёт, в котором летел Бобби-Шэм, снова оказался в хорошей погоде. Никто из татуированных пассажиров в футболках с сатанинскими картинками не попытался захватить лайнер. Однако, когда они открыли свои перекусы, те из них, у кого зубы были подпилены под остриё, а языки хирургически раздвоены, оказались шумными едоками.

Когда он вышел из самолёта в Индианаполисе, взял напрокат машину, в навигационной системе которой начальственным голосом раздавала настойчивые указания какая-то женщина, и двинулся через границы штатов к далёкому Мейпл-Гроуву, глубокое море его воображения вынесло на поверхность самые катастрофические возможности. Он позволил им пройти сквозь себя, не поддавшись им, и вместо этого сосредоточился на имени Уэйн Луис Хорнфлай, которое затрещало у него в голове вместе с молниями и громом высоко над западной Пенсильванией.

В аэропорту Индианаполиса, ожидая, пока на ленте покажется его багаж, он загуглил это имя, но безуспешно. Если Уэйн Луис Хорнфлай до сих пор ходил по земле — или вообще когда-либо существовал, — то жил он где-то совсем вне сети, без каких бы то ни было контактов и достижений. Он был меньше, чем призрак; он был столь же невещественен, как призрак человека, который так и не родился.

И всё же по дороге в Мейпл-Гроув это имя неотступно преследовало Бобби-Шэма. Он словно видел смутную фигуру, громадную в тумане прошлого, грозную, хоть и лишённую чётких черт, и ему почти удавалось различить лицо. Почти… почти… Но от того, что деньги у тебя в кармане почти есть, фасоли к ужину не купишь.

Даже те районы Среднего Запада, что в основном плоски, а это, по сути, почти весь Средний Запад, могут дарить водителю чарующие виды. Широкие, глубокие равнины величавы, словно катятся без конца, напоминая душе о вечности, которая ей предназначена, а редкие деревья, тёмными силуэтами стоящие тут и там, похожи на знаки разбитых надежд. Суровые, отдельно стоящие постройки далеко на горизонте — амбар с высокой силосной башней, одинокая церковь, — вырванные из прочих человеческих целей, излучают минималистскую красоту, одновременно изящную и невыносимо печальную. Впрочем, печаль может быть уместным и даже удовлетворяющим чувством, когда едешь повидать друга, лежащего в коме, когда возвращаешься домой, но на самом деле вернуться не можешь, потому что это уже не дом.

И если этой печали нельзя было избежать, а избежать её было нельзя, она всё же не вытесняла из сердца Бобби прочие чувства и мысли. Например, страх. И Уэйна Луиса Хорнфлая.

Помимо бескрайних равнин с дикой травой, по обе стороны дороги тянулись многосотакровые поля с процветающими посевами. В густом кукурузном поле между рядами двигалась высокая смутная фигура — с такой сосредоточенностью и целеустремлённостью, что было ясно: к кукурузе это не имеет никакого отношения. Несколькими милями дальше Бобби миновал поле пшеницы, рябящее под ветром, и вдали ещё одна высокая тёмная фигура несла огромную косу, словно обрабатывала землю по методам прежнего века, хотя человек этот не обращал на хлеб никакого внимания и, похоже, спешил туда, где рассчитывал собрать куда более захватывающий урожай. Бобби проехал мимо одинокой грунтовой дороги, которая, казалось, вела в никуда, однако по ней к горизонту шагала мрачная фигура с мешком на одном плече — с суровой решимостью.

Ни одна из этих фигур не была Уэйном Луисом Хорнфлаем. Бобби-Шэм отлично знал, что ни одна из них — не Хорнфлай. Он также понимал, что человек с таким именем едва ли мог существовать и при этом ускользнуть от всеведущего поисковика Google. И всё же при каждом появлении очередной высокой тёмной фигуры он всё сильнее напрягал своё романистическое воображение, пытаясь представить, как все они могли бы быть Уэйном Луисом Хорнфлаем. Нередко смехотворная, невозможная завязка, казавшаяся мёртвой, как кучка сгнивших тюльпанных луковиц, вдруг давала зелёные побеги, потом стебли, потом роскошные цветы и превращалась в сияющий роман на сто тысяч, а то и на двести тысяч слов.

За двадцать миль до Мейпл-Гроува, когда он проезжал мимо ветряной электростанции с башнями в двести футов высотой, большая стая птиц летела там с нелепой уверенностью, где их род летал тысячелетиями. Огромные вращающиеся лопасти познакомили их маленькие мозги с понятием смертности, превратив девяносто процентов стаи в ливень из перьев, крови, рубленого мяса и костяной крошки.

Это жуткое зрелище что-то перемкнуло у Бобби в голове. Во тьму проник свет, и он понял. Он не узнал, кто такой Уэйн Луис Хорнфлай, как этот человек выглядит и где его искать. Свет был тусклый — ровно настолько, чтобы дать понять: такой человек существовал и цель, которой был одержим Хорнфлай, страсть, двигавшая им, была жестокой и бессмысленной бойней.

Тонкие волоски встали дыбом у Бобби на затылке, ледяной холод стремительно скользнул вниз по позвоночнику, как сороконожка, сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь, дыхание перехватило, и яички попытались втянуться внутрь. Это была полная телесная реакция страха — прямиком из бульварного журнала тридцатых годов, разве что тогдашние нормы приличия не позволили бы включить ползущие вверх яички в перечень симптомов.

Первым его порывом было развернуть машину, рвануть обратно в аэропорт Индианаполиса, улететь в Калифорнию, а оттуда — в Токио, и уже там выбирать место, находящееся на уютно-безопасном расстоянии от Мейпл-Гроува. Если бы он составлял список своих лучших качеств, героизм не вошёл бы даже в первую десятку.

Нет, нет, нет. Он не мог бросить своих амиго. Это были лучшие друзья в его жизни. Они слишком многое пережили вместе, чтобы теперь оставить друг друга, даже если не могли до конца вспомнить, что именно пережили.

К тому же, к тому времени, как Бобби доберётся до Мейпл-Гроува, Эрни, может быть, уже выйдет из комы. Может быть, воссоединившись в родном городе, все четверо всё вспомнят, заполнят провалы в памяти. Может быть, окажется, что стёртое из их сознания не имело ничего по-настоящему страшного. Может быть, вечером они пойдут в пиццерию «У Адорно», как часто ходили туда в детстве, если она ещё не закрылась. На этот раз они смогут взять не кока-колу, а пиво или вино. Они будут много смеяться, вспоминать старые времена — теперь все они состоявшиеся люди, и никто уже не ботан. Такое могло случиться. Можно ведь писать свою жизнь, как бодрую художественную прозу, лепить себе будущее. Такое бывало. И правда бывало. Да уж, настолько гладко это, конечно, никогда не происходит, но всё равно он продолжал ехать в Мейпл-Гроув и прибыл в больницу в 4:22, надеясь, что его не зарежут с бессмысленной жестокостью.