— У меня опубликовано двенадцать романов, — сказал Бобби.

— Вы так это называете? Думаю, слово «книги» было бы здесь безопаснее. Если у вас есть хоть капля вкуса и способности к суждению, полагаю, вы согласитесь со мной, что, когда речь идёт об известности, приобретённой благодаря вышеупомянутым экранным развлечениям, слово «слава» подходит куда хуже, чем слова «дурная слава».

Много лет назад Спенсер сказал Ребекке, что терпит Бритту Хернишен не только потому, что она мать Эрни и потому, что Эрни — душка, но и потому, что убеждён: она психопатка, которая изводит его лишь для того, чтобы выманить оскорбление, а когда он по глупости наконец огрызнётся, с чувством собственной правоты достанет из сумочки нож и разделает его, как рыбу.

Ребекке страх Спенсера вовсе не казался иррациональным. Поэтому она лишь улыбнулась и сказала:

— Ну, вообще-то я получила две премии «Эмми».

— И это вас радует, не так ли?

— Да. Очень радует.

— Как прямодушно с вашей стороны это признать.

То ли желая спасти Ребекку от ответа, который спровоцировал бы яростное нападение с ножом, то ли потому, что не был уверен, знает ли Бритта, насколько резко ухудшилось состояние её сына, Спенсер сказал:

— Профессор Хернишен, не знаю, в курсе ли вы, что... Может быть, каким-то образом до вас просто не довели это... Я хочу сказать, ну, мне очень жаль сообщать вам первым, если, конечно, первым это сообщаю именно я, но Эрни ушёл, умер, буквально несколько минут назад. Они пытались его спасти, но не смогли, хотя старались изо всех сил, надо отдать им должное.

Бритта долго молча смотрела на Спенсера, словно он сообщил ей эту страшную новость на одном из немногих языков, которыми она не владела свободно.

Наконец она сказала:

— Мистер Трудав, я знаю, что вы считаете себя художником, работающим в визуальной среде, и прекрасно понимаю, что настоящие художники, работающие в визуальных формах, редко бывают одновременно одарены способностью связно говорить и писать. Равно как и такие, как мистер Шэмрок, воображающие себя писателями, редко умеют прилично рисовать или лепить. Моцарт не становился Рембрандтом в свободное время. Разумеется, я знаю, что случилось с Эрнестом. Я сидела в ресторане через дорогу, бодрствуя по-своему, выпивая коктейль перед ужином, когда старшая дежурная медсестра позвонила мне и сообщила новость. Я немедленно пришла сюда. Если этой спутанной словесной суетой вы хотели намекнуть, что я должна предаваться скорби напоказ, можете быть уверены: вашу дерзость я вам прощаю.

— Спасибо, — сказал Спенсер.

— Позвольте мне сказать ещё две вещи. Во-первых, как реалист, я знаю, что мир — место суровое. Как стоик, я меняю всё, что могу изменить, и принимаю то, чего изменить не в силах. Все мы умираем. Не имело бы никакого смысла скорбеть о себе, и ещё меньше смысла — скорбеть о других. Даже в этом тёмном мире жизнь имеет свои награды, и человек продолжает искать их, несмотря ни на что.

— Ральф Уолдо Хернишен, — пробормотал Бобби.

Шёпот не спас его от отповеди. Когда речь шла о Бритте, она способна была услышать даже одну лишь мысль о шёпотом сказанном замечании за двести ярдов. Профессор снова перевела взгляд на Бобби.

— Вы имеете в виду реакцию Ральфа Уолдо Эмерсона на смерть его пятилетнего сына, которую многие считают жестокой и леденящей душу. Вы ошибаетесь и насчёт Эмерсона, и насчёт меня, но меня не оскорбляет, что вы не способны ясно мыслить по этому вопросу и по многим другим. Человечество вообще не принадлежит к числу ясно мыслящих видов.

Она подошла к кровати и посмотрела на сына.

— Мы с Эрнестом не были так близки, как могли бы, будь он больше похож на меня, а таким он был бы, окажись он мудрее. Однако, хотя мне и приходилось многое в этом мальчике оплакивать, я принимала его таким, каким он был, — даже когда он сильно меня позорил, сочиняя ту прискорбную деревенщицкую музычку, что сделала его знаменитым.

Она подошла к двери и открыла её.

— Сотрудник похоронного бюро приедет забрать тело в течение часа.

И ушла искать те награды, которые даже этот тёмный мир всё же предлагает.

По-прежнему пренебрегая стульями, трое амиго стояли молча, наверное, с минуту, прежде чем Бобби сказал:

— Похоже, попрощаться можно по-разному.

Возможно, потому, что Ребекка снималась в нескольких фильмах с множеством трупов и ей приходилось вникать во многие проблемы, связанные с неудобными покойниками, именно она первой поняла, что нужно срочно действовать.

— Соберитесь, амиго. Мы знаем, что здесь творится какая-то чертовщина.

— И даже не одна, — сказал Спенсер, нервно поправляя свою шляпу-поркпай.

— Эрни выглядит мёртвым, но он не умер, — сказала она.

Бобби покачал головой.

— Попробуй-ка продать это коронеру.

— Нельзя позволить похоронщику забрать тело, — заявила Ребекка. — Он его вскроет, вынет органы и накачает то, что останется, формальдегидом. И тогда Эрни умрёт уже по-настоящему.

Пока Ребекка и Бобби готовили Эрни к перемещению в какое-нибудь укромное место, где его не нашёл бы ни один похоронщик, Спенсер отправился на поиски инвалидного кресла и очень скоро ввязался в спор о шляпах.

Ему вовсе не хотелось ввязываться в спор о шляпах. Кому бы захотелось? Просто иногда так бывает, когда сходятся два человека — незнакомых друг другу, — один с неколебимыми убеждениями, а другой спешит по неотложному делу и потому не расположен терпеть дураков.

Этого досадного отвлечения не случилось бы, будь мемориальная окружная больница так же основательно укомплектована инвалидными креслами, как рассчитывал Спенсер. При таком изобилии хромых, калечных и немощных больница должна быть буквально завалена инвалидными креслами. Особенно сейчас, в час ужина, когда пациенты лежат у себя в кроватях, тянут еду через соломинки, давятся плохо пережёванной курятиной или настолько одурманены лекарствами и растеряны, что пытаются есть желе пальцами. Позже, во время посещений, ещё можно было бы ожидать, что они станут выкатываться из своих палат, стараясь избежать родственников, явившихся отчитывать их за дурные привычки, доведшие их до больницы, — но только не сейчас, когда на десерт дают пудинг.

Большинство людей считали, что пудинг — едва ли не единственная приятная вещь в больнице, но Спенсер не любил пудинг до такой степени, что точнее было бы сказать: терпеть его не мог. Он предпочёл бы пудингу операцию на грудной клетке. Исключение составлял крем-брюле. Крем-брюле он обожал. Впрочем, если бы вы в хорошем французском ресторане назвали крем-брюле «пудингом», то вполне заслужили бы, чтобы шеф-повар лично подошёл к столику и отлупил вас большой лопаткой.

Спенсер внезапно почувствовал голод, но был уверен, что ни в мемориальной окружной больнице, ни в какой-либо другой больнице Соединённых Штатов крем-брюле ему не предложат. Он уже подумывал подойти к посту медсестёр и спросить про инвалидное кресло, но вовремя удержался, потому что не представлял себе, как продолжить разговор, если медсестра спросит, для кого ему оно нужно. Он сильно сомневался, что ему пойдут навстречу, если он скажет: Мёртвому из палаты 340. Ужинать он не может, по телевизору ничего интересного не показывают, вот я и решил прокатить его по этажу, пусть на других пациентов посмотрит. Лучшего объяснения он придумать не мог, и это наводило на мысль, что Бритта Хернишен, пожалуй, была права, утверждая, что художник, работающий в визуальной среде, вряд ли бывает особенно одарён словами.

Поэтому он зигзагами двинулся по обеим сторонам главного коридора третьего этажа, заглядывая в палату за палатой в поисках незанятого инвалидного кресла, которое можно было бы реквизировать ради спасения Эрни от грядущего бальзамирования. Уже начиная думать, что им придётся спускать своего не-мёртвого амиго из окна на самодельной верёвке из простыней, он обнаружил именно то средство передвижения, которое ему было нужно, — в палате 315.