Трое амиго смотрели на неё. Сидели неподвижно. Ничего не говорили. Они временно были не способны говорить.

Доев, вытирая пальцы бумажной салфеткой, Ребекка подняла глаза и увидела, что амиго уставились на неё.

— Ну так что, я внутри?

— Да, — сказал Бобби.

— Ага, конечно, — сказал Эрни.

— Ну разумеется, — сказал Спенсер.

Она окинула их сверлящим взглядом — вернее, двумя сверлящими взглядами.

— Нам надо сразу решить одну вещь. Вы не будете обращаться со мной как с девчонкой и думать обо мне как о девчонке. Я один из парней. Даже если я буду вам сниться, то и тогда останусь просто одним из парней. Я не амига. Я просто ещё один амиго. Ясно?

— Естественно, да, конечно, — сказал Бобби.

— Один из парней, — кивнув, торжественно произнёс Эрни.

— Ясно мне, ясно тебе, ясно нам всем, — подтвердил Спенсер.

Бобби был уверен: с учётом её внешности считать её парнем будет проще простого. Несколько месяцев спустя, когда они увидели, как она выглядит на самом деле, она уже успела стать для них братом, и большой перенастройки, чтобы начать воспринимать её как сестру-сорванца, не потребовалось, но это уже для следующей главы, потому что эта и без того скоро станет длиннее, чем способен вытерпеть современный читатель.

Теперь она откинулась на спинку диванчика и улыбнулась своим амиго.

— Так если мы не клуб, то кто мы — банда?

— Даже не знаю, — сказал Эрни. — «Банда» звучит как-то грубовато.

Однако Спенсер сел прямо, будто его пробило током от этой идеи.

— С бандитами не связываются.

Последовал получасовой оживлённый спор, и большая часть сказанного была слишком ребяческой, чтобы утомлять вас её пересказом. В конце концов они решили считать себя бандой, хотя вслух и публично этого не говорить.

Уже прикончив вторую колу и ощущая себя прекрасно, Ребекка сказала:

— Вы об этом не пожалеете. Я буду верной и всегда потащу свой вес в любом деле. Эй, знаете что?

— Что? — одновременно спросили мальчики.

— Теперь, когда мы банда, надо ограбить винный магазин и найти какого-нибудь старика, который переходит улицу, чтобы избить его просто так, ради удовольствия.

Мальчики рассмеялись, хотя и немного нервно: они всё ещё не вполне понимали, что и думать о ней в её армейских ботинках, камуфляжных штанах, чёрной толстовке и гриме цвета смерти.

Прокалывая глаз луны, шпиль церкви Святого Марка казался острым, как шип. Облицованная местным известняком, церковь была возведена в те времена, когда люди считали, что церковная архитектура должна побуждать к размышлению о могуществе Божием, а не напоминать автосалоны и магазины уценённых товаров.

Здание суда стояло на северо-восточном углу квартала, парк Свободы с его эстрадой — на северо-западном, библиотека — на юго-западном, а церковь Святого Марка занимала юго-восточный угол. Железные уличные фонари с желобчатыми стойками, оставшиеся ещё со времён электрификации города, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет и увенчанные матовыми стеклянными плафонами в форме пламени, разливали бледный свет, пропитывавший всё вокруг одиночеством; Ребекке это напомнило картины Эдварда Хоппера. В этом месте было и тихое зловещее напряжение, вызывавшее в памяти некоторые ночные уличные кадры из «Изгоняющего дьявола».

Даже в 9:40 по перекрёстку Каннингем-авеню и Уинклер-стрит проезжало совсем мало машин. Мейпл-Гроув со всех сторон окружали мили плодородных сельхозугодий, и, несмотря на Институт Кеппелуайта и целую армию учёных, живших в том корпоративном районе, это всё ещё был в известной мере сельский городок, где для многих жителей руководящим принципом оставалось: рано ложиться, рано вставать.

Амиго оставили две машины у мотеля, а сюда приехали на внедорожнике Genesis Спенсера. Он припарковался к востоку от Святого Марка, перед кладбищем, лежавшим между церковью и пасторским домом. В дальнем конце длинного квартала красивый кирпичный дом преподобного стоял тёмный. Пастор Ларри Тёрнбакл спал — а может, занимался чем-нибудь настолько диковинным, что именно это и объясняло его вечную мечтательную полуулыбку.

Сняв парик и очки — ночь уже наступила, а возвращаться в людные места они не собирались, — Ребекка пошла за Бобби на залитое лунным светом кладбище. Спенсер держался совсем рядом позади.

Это кладбище было одной из примет города, тянулось на два квартала с севера на юг и представляло собой лабиринт надгробий и мемориальных плит, уложенных вровень с землёй; то тут, то там возвышался громадный старый дуб. Когда Мейпл-Гроув был ещё молодым городком, когда церковь Святого Марка ещё не построили, когда кладбище было не так плотно заселено, как теперь, эти деревья уже были могучими творениями Природы. Во времена конных обозов, в пору великого движения на запад, переселенцы по пути в обетованную землю молока и мёда останавливались в Мейпл-Гроуве, чтобы пополнить припасы в крытых фургонах. Это были люди стойкие и оптимистичные, беспечно не ведавшие, что кое-кто из них застрянет на месяцы в истерзанных буранами Скалистых горах и в отчаянии начнёт пожирать друг друга, — а с людьми стойкими и оптимистичными подобное случается куда чаще, чем им самим когда-либо представляется. Кроме переселенцев, в те годы здесь водились всякого рода преступники: грабители банков, налётчики на обозы, люди, похищавшие школьных учительниц для неописуемых мерзостей, конокрады, школьные учительницы, вставшие на дурную дорожку и ставшие конокрадками, беспощадные стрелки на службе у скотоводов, которым платили за убийство овцеводов, стрелки на службе у овцеводов, которым платили за убийство кукурузников, стрелки на службе у кукурузников, которым платили за убийство тех безумцев, что отваживались выращивать свёклу. Словом, конца-краю этому не было. В те времена лишь немногие смельчаки шли служить закону. И всё же великое множество отчаянных головорезов и мерзавцев представало перед судьёй под кладбищенскими дубами, где их с приятной быстротой признавали виновными и вешали на крепких сучьях. Этих врагов цивилизации оставляли болтаться на дубах не менее трёх дней; за это время они начинали гнить, падальщики-птицы расклёвывали их на части, а всем прочим это служило уроком на случай, если кому-то вдруг приходило в голову, что преступная жизнь — штука сладкая.

В один давний декабрь, после худшей преступной эпидемии в истории штата, репортёр по имени Уильям Хокшоу, работавший в «Мейпл-Гроув газетт», обошёл это кладбище в сумерках вместе с певцами рождественских гимнов и толпой празднично настроенных гуляк, каждый из которых нёс свечу. Хокшоу написал трогательную и вдохновенную статью, в которой назвал многочисленные замёрзшие трупы, висевшие на обнажённых зимних дубах, «украшениями подлинного правосудия на древах праведности; они ждут, пока оттает земля, будут вырыты могилы и Ад примет их. Пошёл снег, и лёгкие хлопья плясали в свете свечей, как весёлые ангелы». Пулитцера он не получил, хотя в наше время наверняка получил бы, — но лишь потому, что Пулитцеровской премии тогда ещё не существовало. Зато Хокшоу удостоила чести Ассоциация кукурузоводов округа Мейпл, половину членов которой недавно перестреляли, но которые всё же отказались признать себя побеждёнными какой-то шайкой овцеводов.

Теперь, когда трое амиго шли через кладбище, где уже почти полтораста лет никого не вешали, Ребекку, вопреки ожиданиям, не переполняло чувство восхищения славной историей города. Её, напротив, захлестнула ностальгия по подростковым годам, когда она и её амиго часто пускались в ночные приключения. Хотя большая часть тех вылазок была стёрта из её памяти, она всё же смутно помнила, что они были, и этого хватало, чтобы сердце у неё сжималось от тоски. Как и Ребекка, большинство актёров сентиментальны и тоскуют по золотым дням юности, когда были уверены, что станут звёздами куда крупнее, чем стали в итоге.