Когда она направилась прямо к кабинке, занятой тремя амиго, и села рядом со Спенсером, мальчики вздрогнули, Эрни едва не опрокинул свою колу, а Спенсер вскинул одну руку, будто отражая нападение.

Бобби уже видел такую особу в школе — и в этом наряде, и в сочетаниях просторной старинной одежды, из-за которых она выглядела как шаркающий призрак какой-нибудь убийцы с топором, умершей в восемнадцатом веке. Дресс-кодов в школе больше не существовало; но даже будь они, ни у одного учителя или консультанта уже не хватило бы храбрости связываться с ученицей в столь странном облачении. Кто-нибудь, возможно, и выразил бы беспокойство её намерениями, явись она на урок с пылающим факелом в каждой руке, но даже тогда преподаватели и администрация, скорее всего, решили бы, что мудрее всего дать ей столько пространства, сколько понадобится, чтобы она явила миру то заявление, которое сочтёт необходимым сделать.

Теперь, сидя в кабинке рядом со Спенсером, она по очереди встретилась взглядом с каждым из них. Они смотрели на неё в ошеломлённом молчании, словно рядом с ними присела сама Смерть.

— Я Ребекка Крейн. Я уже несколько недель за вами наблюдаю.

Эти слова ничуть не разрядили обстановку, тем более что ни один из них не подозревал, что за ним следят.

Голосом столь же торжественным, будто они сидели в похоронном бюро у гроба родственника, она сказала:

— Вы выглядите так, словно вам хорошо вместе, словно вам даже весело. Не так весело, как бывает весело другим детям, но всё же по-своему весело.

Бобби подумал — и, без сомнения, Спенсер с Эрни тоже, — что она имеет в виду: их веселье — из той породы, на которую способны только паразиты, а паразитов надлежит истреблять.

Словно желая предотвратить насилие, которое вот-вот могло начаться, Эрни сказал:

— Ну, знаешь, внешность бывает обманчива. Нам не так уж весело. Мы даже не стараемся. Это было бы бесплодно.

Глаза её сузились.

— Что ты пытаешься мне сказать? Что это закрытый клуб и мне надо уйти?

— Мы не клуб, — заверил её Спенсер. — Ничего настолько весёлого, как клуб. У нас нет тайного рукопожатия, клубной песни и вообще ничего настолько весёлого.

Плотно сжав губы, она молча смотрела на Спенсера полминуты, потом ещё полминуты, потом ещё полминуты — пока у него на лбу не выступила мелкая испарина. Затем сказала:

— Я хочу внутрь.

— Куда внутрь? — спросил Эрни.

— Внутрь, — яростно повторила она.

— Она хочет внутрь, — пояснил Бобби.

— Да она уже внутри, — сказал Спенсер. — Ты была снаружи, а теперь вошла внутрь, - добавил он Ребекке.

— Не надо прикидываться идиотами в расчёте, что я просто уйду. Вы не идиоты, и я никуда не уйду — только внутрь.

— Никуда, кроме как внутрь, она не собирается, — сказал Бобби — на случай, если двое его амиго всё ещё не уловили смысл. По правде говоря, он и сам его не уловил. Амиго были такими изгоями, что ему и в голову не приходило, что она хочет стать одной из них, их компанией. Он просто пытался не дать ситуации вылиться в неприятный конфликт, пока они не вытянут из неё, что именно она имеет в виду под словом «внутрь».

В эту ситуацию, готовую вспыхнуть в любую секунду, вмешалась Джиа Адорно — дочь Луки и Аполлонии Адорно. Ростом она была, может, метр шестьдесят с небольшим, с чёрными как полночь волосами и тёмно-карими глазами, и такая красивая, что амиго всякий раз начинали заикаться, делая заказ, если именно она их обслуживала. При всей своей ивовой стройности Джиа тем не менее могла рычагом поднять с места назойливого пьяницу и выставить его за дверь прямо на улицу, не считаясь ни с его размерами, ни с массой. Окинув Ребекку взглядом, она сказала:

— Классный прикид.

— Спасибо.

— Особенно мне нравится перо фламинго на дождевой шляпе.

— Фламинго у нас не водятся, так что я выдрала куриное перо и выкрасила его в розовый.

— Что тебе принести?

— А что пьют они?

— Ванильную колу, вишнёвую колу, шоколадную колу.

— Бабские напитки. Мне обычную.

Вот тогда Бобби и начал её любить.

— И сэндвич с фрикадельками, побольше хлопьев красного перца и нарезанный пепперончини.

Когда Джиа ушла, Бобби-Шэм обратился к товарищам с внезапным просветлением:

— Кажется, Ребекка хочет стать амиго.

Спенсер так поразился, что прижал ладонь к макушке, словно опасался, как бы голова не взорвалась.

— Никогда бы не подумал… Не могу представить, чтобы девчонка захотела быть одной из нас.

— Или вообще ещё кто-нибудь, если уж на то пошло, — признал Эрни.

— Почему? — удивился Бобби. — Почему кому бы то ни было этого хотеть?

— Ну, — сказала она, — по двум причинам. Во-первых, я не рассчитываю, что у меня когда-нибудь будут, ну, романтические отношения. Я состарюсь, умру одна, и к тому времени, когда меня найдут, я уже превращусь в омерзительную, разложившуюся тварь. Я подумала, если заведу несколько друзей, один из них найдёт меня прежде, чем я начну гнить. Понимаю, звучит странно.

— Ничуть, — заверил Бобби, и Эрни эхом повторил:

— Ничуть.

Спенсер же провозгласил:

— В высшей степени разумно.

— Дело в том, — сказала она, — что вам не обязательно многое во мне любить, и мне не обязательно многое любить в вас. Друзьям часто не нравится друг в друге всё подряд, но они могут быть рядом, когда это действительно важно.

— А важнее всего это, — сказал Спенсер, — когда лежишь мёртвый и вот-вот начнёшь гнить.

— Ты сказала, причин две, — напомнил Бобби.

— Вы, ребята, много смеётесь.

— Мы? — переспросил Спенсер.

— Мы ботаны, — сказал Эрни. — Смеёмся над дурацкими вещами, над которыми многие и не подумают смеяться. Это ещё не значит, что они смешные.

Ребекка сказала:

— Моя мать живёт в Сан-Франциско с каким-то Раулем. Кто мой отец, я понятия не имею. Я живу с бабушкой и дедушкой, которые притворяются безумно влюблёнными, но при этом терпеть друг друга не могут и скрывают это из рук вон плохо. Им даже нравится презирать друг друга. Я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь из них смеялся. Ради справедливости — не знаю, смеётся ли Рауль, потому что я с ним никогда не встречалась. Как и с Федерико до Рауля, или с Хуаном, который был до Федерико. Может, эти парни хохочут как безумные день и ночь. Но там, где я живу, никто никогда не смеётся, а мрака с меня уже более чем достаточно. С мраком покончено.

Эрни это тронуло.

— Мне так тебя жаль. Это паршиво. Я своего отца тоже никогда не видел. Ради твоего же блага, если мы станем амиго, я постараюсь не дать моей матери с тобой познакомиться.

— Я был приёмным ребёнком, — сказал Бобби. — Меня взяла к себе пара картофелин. Они тоже никогда не смеются.

Спенсер сказал:

— Я знал свою мать, но в прошлом году она ушла искать себя. Я живу в отцовском доме, хотя его самого там никогда не бывает. Он живёт со стриптизёршей в пасторском доме церкви, которую основал, чтобы у дегенератов было во что верить.

По очереди взглянув на каждого из амиго, она спросила:

— Ну так что, я внутри?

— Нам надо это обсудить, — сказал Бобби.

— Ну так обсуждайте.

— Нам нужно посовещаться наедине. За ночь.

— Посовещаться, значит? А что бы вам не поехать в Лас-Вегас, не снять там конференц-центр и не провести по этому вопросу целую конференцию?

Уже подав обычную колу, Джиа вернулась с сэндвичем с фрикадельками.

— Нож и вилку нести?

— Нет, спасибо, — ответила Ребекка. — Я справлюсь.

Сэндвич не разрезали пополам, потому что из надрезанного конца могла бы вывалиться начинка. Ребекка взяла его так, что у Бобби возникло впечатление: перед ним человек безукоризненных манер, держащий канапе. Есть она принялась с аппетитом лесоруба, закончившего длинный день валки леса, и всё же в её манерах не было ничего отвратительного. Даже в своём странном наряде и с мертвенно-белым лицом она держалась с таким самообладанием, что умудрялась превращать поглощение фунтового хоаги в изящное действие, исполненное утончённости.