— Да. И… О боже. О боже. Я в фильме ужасов.

— Что? Что ты вспомнил?

— Они были голые и… как будто недоделанные.

— Да, да. Какая-то грубая недоработка.

— У одного не хватало куска кисти.

— Ни у одного не было яичек. И пениса тоже.

— У одного лицо было без рта.

— Всё какое-то бугристое и едва заметно несоразмерное.

— Я не хочу это вспоминать.

— Слишком поздно.

— Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт!

— Мы снова вернулись к пастору Ларри?

— Разве ты не помнишь?

— Расскажи.

— Они начали доделываться сами.

— Да! Там, где не было рта, начал образовываться рот.

— Ты прав. Мне не хочется в это верить, но ты прав.

— Из комка вместо кисти медленно проросли пальцы.

— Но пениса и яичек всё равно ни у кого не было.

— Может, потому что это была церковь.

— И какой в этом смысл? Никакого смысла.

— Один из них моргнул и повернул глаза к нам.

— Потом другой.

— А потом все они, лёжа там, уставились на нас.

— Этот город обречён! Что мы здесь делаем?

— Спасаем Эрни.

— Да к чёрту Эрни.

— Ты так не думаешь.

— Нет, не думаю. Но хотел бы.

— У нас договор. Один за всех, все за одного.

— Скорее всего, этот договор окажется договором о самоубийстве.

— А если Эрни стал чудовищем?

— Он не стал чудовищем. А если и стал, то он наше чудовище.

В этом зловещем подцерковном своде, сообщив друг другу массу подробностей в быстрой, легко читаемой форме реплик и тем самым избавив нас от громоздких объяснительных абзацев, амиго как один повернулись к самой примечательной детали большой пустой комнаты. В дальнем конце находился сток размером с канализационный люк, и пол слегка уходил к нему под уклон.

В ту роковую ночь, которую они только что вспомнили, они выскочили из комнаты, потянув дверь на себя и захлопнув её. Бобби был полон решимости держать её закрытой, чтобы големы — или кто бы они ни были — не вырвались наружу. Он настаивал, чтобы трое его амиго бежали за помощью. Но никто не хотел оставлять его одного. Они принялись спорить между собой, какие двое останутся с Бобби. Поскольку они были кучкой подростков с ещё не до конца развитыми мозгами и, вдобавок, сами признавали себя гиками, спор затянулся до смешного надолго, особенно если учесть, что демоническая бригада по ту сторону двери подняла ужасающий вой. Клоны, или подменыши, или беглецы из Ада стонали, рычали, визжали, скалились — и вдруг смолкли. Никто не дёргал дверь, не пытался распахнуть её и затащить Бобби внутрь. Осознание внезапной тишины в комнате принесло такую же тишину и в коридор. Пока Бобби крепко держался за ручку, трое его амиго смотрели на дверь с выражением ужаса. Они знали, как в кино всегда разворачиваются такие моменты. Когда чудовище или чудовища внезапно прекращают яриться, значит, сейчас последует последняя атака. Дверь сорвётся с петель, обезглавит по меньшей мере одного амиго, а затем орда набросится на них и начнёт пожирать им лица. Как могло быть иначе? Но всё было иначе. Бобби не мог отпустить ручку, его друзей парализовал страх, однако прошла минута, потом пять минут. Подростки, даже гики, а пожалуй, особенно подростки-гики, очень не любят выглядеть глупо или трусливо перед девчонками, даже перед до крайности непривлекательными девчонками. В то время истинная внешность Ребекки Крейн всё ещё оставалась неразгаданной для её товарищей, потому что её прелести были скрыты под объёмистыми костюмами из сэконд-хэнда и тем или иным видом жутковатого грима. И всё же Ребекка была девочкой, а Бобби Шэмрок — мальчиком, и перед ним маячила ужасающая перспектива эпического унижения, унижения, способного изменить жизнь, такого позора, что впору бросаться с моста; поэтому после ещё одной минуты тишины он открыл дверь. Комната была пуста. Ни следа десяти голых мужчин. Даже пальца, ползающего в поисках кисти, и того не было; ничего подобного. Амиго, конечно, испытали облегчение, но в некоторой степени и разочарование тоже.

Теперь, два десятилетия спустя, трое из четверых друзей стояли вокруг стока у дальнего конца длинной комнаты. В диаметре он был около ярда. В железной крышке имелись квадратные отверстия по дюйму каждое. Возможно, церковный подвал в редких случаях затапливало. Луч мини-фонарика не позволял разглядеть ничего в глубине стока.

Теперь, как и в ту ночь, когда им было четырнадцать, стало очевидно: легионы дьявола — или кем бы ни были те существа — отступили именно через этот сток. Скорее всего, и в церковь они пришли тем же путём.

— Кто они были?

— Откуда они пришли?

— Куда они ушли?

— Где они были все эти двадцать лет?

— Они вообще были настоящими?

— Ты хочешь сказать, что нам всем троим привиделось одно и то же?

— Нет, но правда ли это? Правда ли, что всё было именно так?

— Должно быть, правда. Мы все вспомнили одно и то же.

— А вдруг это ложное воспоминание, внедрённое тем, кто стёр у нас из памяти то, что произошло на самом деле? Вдруг то, что произошло на самом деле, было ещё хуже и ещё страннее?

— Что может быть хуже и страннее?

— Страннее десяти голых бесполых клонов? Ничего. Но ведь должно же быть какое-то другое объяснение тому, что мы видели той ночью?

— Казалось бы, должно, правда?

Большинство людей, столкнувшихся с Неведомым — с большой буквы Н, — сомневаются в своём опыте и проходят через период отрицания, в течение которого пытаются как-то объяснить происшедшее и вернуть своей жизни ощущение нормальности; именно такими вещами часто заполняют две-три серии десятисерийного сериала Netflix. Вместо того чтобы утомительно долго пересказывать эту стадию, мы лучше продолжим убивать главных героев, пока не останется одна Ребекка, — если, конечно, всё действительно пойдёт именно так. Жизнь иногда подражает кино, но будь это всегда правдой, Земля уже сотни раз была бы уничтожена в разных катаклизмах.

— Нужно поговорить с пастором Ларри.

— Поговорить? Да его нужно выпотрошить вопросами до основания.

— Только не сегодня ночью. Надо действовать осторожно.

— Да. Нам совсем не хочется проснуться там же, откуда начали, — без всякой памяти о возвращении в Мейпл-Гроув, а Эрни всё так же в коме или уже мёртв.

— Уже поздно.

— Я слишком вымотан, чтобы соображать.

— Надо вернуться в мотель, поспать и с утра начать заново.

— Они называют это «мотор-отелем».

— Чтобы брать больше денег.

— Зато у них бесплатный континентальный завтрак.

— Я глубоко тронут.

Скоро трое амиго окажутся в своих кроватях, в отдельных номерах, где их уже ждут дурные сны — а может быть, и нечто похуже.

Гики столько всего изобрели в тех ключевых технологиях, которые стремительно меняли мир, что Ребекка ожидала: её амиго, пожалуй, хватит часа, чтобы придумать план и выяснить, чем были те десять одинаковых голых человекоподобных существ. Но к полудню на следующий день после событий в церкви Святого Марка она поняла, что эти мальчишки принадлежат к другому сорту гиков: к тем, кто играет Моцарта на окарине, или пишет кукольные пьесы, в которых Большую Птицу душит Коржик, или рисует Кинг-Конга в броне, сжимающего гигантский пулемёт. Так что их изощрённые способности к стратегическому планированию были столь ничтожны, что их невозможно было измерить.

Это открытие и успокоило, и порадовало Ребекку, и убедило её, что, подружившись с ними, она поступила правильно, потому что сама была из той же породы гиков. Она научилась писать прописью задом наперёд так же свободно, как и обычным образом, и любила сочинять письма знаменитостям, вовсе не собираясь их отправлять: начинала с «нйерК аккебеР» (Ребекка Крейн), а заканчивала, к примеру, «зурК моТ йогороД» (Дорогой Том Круз).

Если амиго и не могли придумать план — а они не могли, — зато умели увлекательно и с размахом размышлять над любой проблемой. И если уж до блестящего плана они никогда не доходили, то, по крайней мере, и до плохого тоже не доходили.