— Звучит как имя серийного убийцы, — заметила Ребекка, счищая влажной салфеткой пятно яичного желтка с пустой тарелки. — У них обычно три имени, и в них есть определённый ритм. Настоящее имя Джудифейса было Джон Уиллард Айронфорк.

— Вот именно, — сказал Бобби. — Разве не должен был бы инопланетянин называться как-нибудь вроде Балдара, или Клаату, или Йоды?

— А может, — предположил Спенсер, — это инопланетянин, который хочет быть серийным убийцей по земному образцу.

Бобби покачал головой.

— Он вообще не хочет быть человеком ни в каком смысле. Помнишь, он ведь правда очень, очень ненавидит человечество.

Спенсер воспринял это как подтверждение своей теории.

— Ну вот видишь. Значит, он притворяется человеком, чтобы быть серийным убийцей и прикончить как можно больше нас.

— Тебе не кажется, что это уж слишком мудрёно? — спросила Ребекка, полируя свои приборы. — Сосредоточьтесь лучше на деталях того, что он сказал. Кто или что такие Альфа и Бета? Что Альфа делает на третьем этаже мемориальной окружной больницы? Тогда, в те годы, мы вообще пытались это выяснить? По-моему, нет.

— А что тут выяснять? — сказал Спенсер. — Альфа, Бета, третий этаж. Тут и выяснять-то нечего. Никакой конкретики.

Бобби никогда не раздражался на своих амиго. Даже спустя столько лет его по-прежнему раздражало только всё остальное человечество. С любовью он сказал:

— Ладно, ладно. Послушайте, ребята, мы не можем просто сидеть и ждать, пока очередное возвращённое воспоминание подскажет нам, что делать. Мы все знаем, что нам нужно сделать.

— Навестить пастора Ларри, — сказал Спенсер, — и допросить его к чёртовой матери.

— Меня это устраивает, — сказала Ребекка, убирая пачку влажных салфеток. По крайней мере Бобби показалось, что её навязчивость становится слабее: ей не захотелось сидеть за столом до тех пор, пока Фло не уберёт посуду, чтобы потом ещё раз всё протереть. — Но прежде чем прижать преподобного, я думаю, нужно проверить Эрни. Он уже больше двенадцати часов пролежал в этом сиденье у окна.

— С ним всё в порядке. Он либо в анабиозе, либо мёртв, — сказал Бобби. Как уже было установлено, из амиго он был наименее сентиментальным, но всё же следует понимать: при этом он оставался хорошим и заботливым человеком.

Они оставили Фло чаевые в пятьдесят процентов, потому что она была из тех женщин, которых им хотелось бы иметь матерью, расплатились за завтрак у кассы впереди и вышли наружу — прямо в некое подобие ада.

Солнце — золотой шар на востоке, над головой — ясное голубое небо, а сладкий чистый воздух как будто обещал чудесный день, — но в одно мгновение стало ясно, что это обещание было ложью.

Когда амиго вышли из закусочной, к ней уже приближалась Бритта Хернишен — в строгом чёрном костюме безупречного кроя с короткой пелериной до талии в тон, в чёрных туфлях на дюймовом каблуке и в бордовой шляпке-клош с чёрной лентой.

Спенсер подумал: если бы вы знали, чем она занимается, то решили бы, что Бритта выглядит профессорски. Но если бы не знали рода её занятий, то сочли бы, что перед вами председатель сверхсекретного суда, который предаёт современных нацистов суду и приговаривает их к смерти за недостаточную нацистскость.

Амиго замерли, как замирают кролики при виде волка, и Бритта сказала:

— Я спросила себя, где вы могли снять комнаты, и, разумеется, это оказалось именно такое место — уж какое есть.

— А что не так с этим местом? — спросила Ребекка.

Ноздри Бритты дрогнули.

— Неужели вы не понимаете, что уже сама необходимость задавать такой вопрос говорит о вас всё?

— Это хорошее место, — сказал Спенсер. — Когда-то здесь обедал даже Олдус Бломхофф — ещё в те времена, когда он одновременно был директором института и мэром города.

— Это и есть ваше взвешенное мнение, молодой человек? Даже после нашего вчерашнего телефонного разговора вы всё ещё цепляетесь за иллюзию, будто покровительство Олдуса Бломхоффа может служить хоть какой-то рекомендацией?

Образно говоря, шагнув к гильотине, Бобби сказал:

— Здесь чисто, уютно и тихо.

— Такова ваша позиция, мистер Шэм?

— Шэмрок.

— Такова ваша позиция? — нажала она.

— Да, я при ней остаюсь.

— Вы все одной породы, — сказала Бритта, — но с этим я ничего поделать не могу. Что вы сделали с Эрнестом?

— Сделали? — переспросила Ребекка. — Мы попрощались. А потом он умер.

— И вы ещё называете себя актрисой.

— Я актриса, — возразила Ребекка, но куда менее уверенно, чем ожидал бы Спенсер.

— Я вполне довольна тем, что предоставлю истории вынести это суждение, — сказала Бритта.

— Очень великодушно с вашей стороны, — сказала Ребекка.

— Такова моя натура. — Нахмурившись, она повернулась к Спенсеру. — Что вы сказали?

— Ничего. Я ничего не говорил.

— Значит, это была мысль, не так ли?

Спенсер почувствовал лёгкую дрожь, когда ответил:

— Я вообще ни о чём не думал.

— В вашем случае это, пожалуй, правдоподобная линия защиты.

— Спасибо.

— Вам, несомненно, известно, что ради соблюдения врачебной тайны в больничных крыльях, где лежат пациенты, нет камер наблюдения.

Спенсер этого не знал, и его амиго тоже, и Бобби совершил ошибку, улыбнувшись с облегчением.

Заметив улыбку боковым зрением, Бритта резко повернулась к Бобби.

— Вам смешно, мистер Шэм.

— Нет, мэм.

— И вы дерзко это отрицаете?

— Это просто у меня лицо такое. Оно иногда играет со мной шутки.

Бритта Хернишен долго и молча смотрела на него, а потом сказала:

— Однако камеры есть в вестибюле и на парковке.

Никто из них не осмелился ничего ответить, и Спенсер постарался даже не думать.

— Вас видели: вы везли в инвалидном кресле некоего человека. На нём были тёмные очки и шляпа мистера Трумена...

— Трудав, — сказал Спенсер.

— «Тру лав», настоящая любовь? И какое отношение эти слова имеют к нашему разговору?

— Трудав. Это моя фамилия. Я просто вас поправил, — сказал Спенсер. Едва произнеся слово «поправил», он уже глубоко пожалел, что поставил себя в столь опасное положение.

Бритта посмотрела на него так, словно он был чем-то, что собака оставила на тротуаре.

— Понимаю. Тогда позвольте спросить: ваша мать воспитывала вас в убеждении, что перебивать старших допустимо?

— Моя мать бросила меня, чтобы найти себя. Теперь она живёт в Новом Орлеане под именем Констанина де Форней — именно ею она была в одной из прошлых жизней. Я о ней ничего не слышу, вероятно, потому, что у Констанины детей никогда не было и она не знает, как обращаться с сыном.

— Как любопытно. Вам никогда не приходило в голову, мистер Трумен, почему она пошла на такие крайности, чтобы вырваться из среды, частью которой были и вы?

— Я много об этом думал.

— Зная вас так, как знаю, я полагаю, что все эти размышления так и не привели вас ни к какому выводу. Могу я продолжить то, что говорила? Устроит ли вас такой порядок вещей?

— Да, мэм.

Бритта сказала:

— Человека в инвалидном кресле по видеозаписи опознать не удалось, но он обмяк так, словно был совершенно мёртв.

— А, его, — сказала Ребекка. — Это был Ральф Осмонд. Он приехал в больницу навестить больного друга. Мы подвезли его домой.

— Как это любезно с вашей стороны. Можете ли вы представить, каким образом он мог добраться туда, в больницу?

Спенсер понял, что отвечать следовало Бобби, но только после того, как уже сказал:

— Его привезла жена, а потом уехала домой ждать его звонка, но у неё началась жуткая мигрень.

Бритта смотрела на Спенсера почти так же долго, как до этого молча смотрела на Бобби, когда тот сказал, что его лицо играет с ним шутки.

Потом она спросила:

— Вы уверены, что жена мистера Осмонда не сбежала в Новый Орлеан, чтобы жить как одна из своих прошлых инкарнаций?