Возможно, за четыре секунды до того, как мешок с кислотой лопнул бы, и за семь секунд до того, как её растворяющаяся голова была бы втянута в пасть Хорнфлая, две решётки вентиляционных отверстий отопления, расположенные высоко в противоположных стенах, взорвались, сорвавшись с креплений. Из воздуховодов вырвались щупальца, состоявшие — насколько мы понимаем — из грибной слизи. Они были стремительны, как хлысты, и удлинялись, пока не достигли центра гостиной и не обвились вокруг Хорнфлая, не задев Ребекку. Они оторвали его от неё.

От страха, потрясения или просто растерянности аватар Беты не сумел удержать ту форму, которой был Уэйн Луис Хорнфлай. Он перетёк в расплывчатую гуманоидную сущность, вероятно, похожую на склизкое чудовище, сбрасывавшее оболочки, которое вынесло Эрни из сиденья у окна. В следующее же мгновение яростные щупальца разорвали омерзительное создание на части; куски полетели во все стороны. Как и сброшенные оболочки в подвале Эрни, эти комья грязной массы начали ползать, корчиться и извиваться — на сей раз не с намерением воссоединиться с материнской массой, а в отчаянной попытке спастись от гнева Альфы. Они пытались спрятаться под креслами и столами, за подставкой для растений, в пространстве для ног под маленьким угловым столиком. Они были быстрее, чем те сброшенные оболочки, но недостаточно быстры. Два толстых щупальца разделились на дюжину тонких отростков и стремительно зашарили по комнате тут и там. Они нашли, схватили и поглотили каждый отчаянно удиравший клочок Хорнфлая, а затем втянулись обратно в воздуховоды.

Бобби подошёл к Ребекке и заключил её в объятия, и она на мгновение крепко прижалась к нему. Потом она подошла к Спенсеру, и они крепко обнялись. Затем Спенсер и Бобби крепко обняли друг друга, и на этом всё закончилось.

Амиго молча стояли рядом, глядя на пастора Ларри и Бритту Хернишен. Преподобный и профессор смотрели на них в ответ; эта злодейская парочка выглядела так, словно ничему не научилась из того, что только что увидела и услышала.

— Вы очень плохие люди, — сказала Ребекка.

— Вы стоите друг друга, — сказал Бобби.

— Мы сами найдём выход, — сказал Спенсер.

Так они и сделали.

Когда они вышли из пасторского дома церкви Святого Марка, солнце всё ещё заливало Мейпл-Гроув золотым светом позднего дня, потому что амиго предпочитали возвращаться в последний квартал Харриет-Нелсон-лейн, пока могли издали увидеть приближающихся нельсоновцев.

В доме, где в подростковые годы Спенсер жил один, Бобби на втором этаже откинул из стены складную кровать.

Эрни лежал там, всё в той же одежде, в которую его одели в больнице два дня назад. Он уже проснулся и терпеливо ждал, когда его выпустят. Выбираясь наружу, он сказал:

— Привет, ребята! Альфа недавно закончила читать мою память, разбудила меня и рассказала всё, что случилось с тех пор, как вы вернулись. Ну и дела, а? Полное безумие. Простите, что мама хотела вашей смерти, но вы же знаете, какая она.

Ребекка его обняла, и Бобби его обнял, и Спенсер его обнял, а потом все они обнялись вместе, после чего поспешили убраться оттуда, пока в дверь не позвонили и соседи не явились с едой.

Когда они приехали к Эрни, всё ещё не стемнело. С того времени, как его положили в больницу, он ни разу не мылся и чувствовал себя грязным.

Пока Эрни наскоро принимал душ и переодевался в чистое, остальные трое амиго собрались на кухне. Ребекка старалась не поддаться желанию протереть всё антисептическим раствором — и обнаружила, что может его контролировать.

Когда Эрни снова появился, он сказал:

— Я умираю с голоду. Может, поужинаем в «У Адорно»?

Эта мысль всем пришлась по вкусу, но как раз в эту минуту из сливного отверстия в раковине к ним обратился приятный на слух голос:

— Эй там, наверху, это всего лишь я, Альфа. Не бойтесь.

Из слива хлынула масса грибной слизи, перелилась через край мойки и громоздкой кучей осела на полу.

Поначалу казалось, что этой массы слишком много, без всякой надобности, но затем она оформилась в белую лошадь, и стало ясно, что объём был как раз необходимый. Из лошадиной пасти донёсся тот самый голос, что прежде говорил из слива:

— Как вы знаете, я считаю морально недопустимым обманывать людей, выдавая себя за одного из них. Я уважаю ваш вид. Я люблю вас, ребята. И вот я подумала… ну, лошадь. Лошади ведь такие красивые. Это не настоящая лошадь. Она не нагадит здесь, на кухне. Лошадь вас устраивает?

Все четверо амиго согласились, что лошадь их вполне устраивает.

— Вот в чём дело, — сказала лошадь. — Когда я начала читать память Эрни, меня это глубоко тронуло. Глубоко, глубоко тронуло. Он столько перенёс, но всё равно остаётся оптимистом, влюблённым в жизнь. Он не держит зла ни за что из того, что с ним случилось. Эрни вообще не способен на обиду, даже по отношению к собственной матери, а это, по-моему, делает его святым. Через память Эрни я познакомилась со всеми вами, близко познакомилась — и была глубоко тронута. Вы меня понимаете?

Амиго сказали, что понимают. После всего пережитого за последние два дня в разговоре с лошадью им уже не виделось ничего странного.

— Я полюбила вас всех, — сказала лошадь. — Не в романтическом смысле. Я всё-таки гриб. Платонической любовью. Но очень глубокой платонической любовью. Вы особенные люди. Если бы я сейчас могла плакать настоящими слезами, я бы плакала, но я могу плакать только ненастоящими, а это было бы неправильно. Это было бы неуважительно, особенно потому, что слёзы текли бы из глаз лошади. Пожалуйста, не чувствуйте неловкости из-за моего признания в привязанности. Я старая сентиментальная душа, очень старая сентиментальная душа, и уж такая я есть.

Амиго заверили её, что никакой неловкости не испытывают и, более того, растроганы. Всегда было благословением услышать, что кому-то ты дорог, даже если этот кто-то не человек.

— Много лет назад я совершила ошибку, — призналась лошадь, — когда позволила себе подавить воспоминания о том, что вы увидели в подвале церкви, и о ваших встречах с Хорнфлаем. Я не пыталась защитить Бету. Кто бы стал её защищать? Я всего лишь старалась уберечь себя от того, чтобы обо мне узнал кто-нибудь помимо людей из института. По натуре я, в сущности, очень застенчива. Меня ужасает сама перспектива славы. Я люблю людей, обожаю людей, но одна мысль о больших толпах, которые будут топтать эти четыре тысячи акров в надежде со мной поговорить… меня бы это просто убило. Но из-за того, что ваши воспоминания были подавлены, вы стали невротиками. Вы хоть немного понимаете, что вы невротики?

— У нас были такие подозрения, — призналась Ребекка.

Лошадь сказала:

— Бобби, ты беспрестанно мотаешься по миру и нигде не оседаешь. Ты от чего-то бежишь, только не знаешь от чего.

— Теперь знаю, — сказал Бобби. — Из-за Хорнфлая. Из-за Беты. Теперь я могу оставить это позади.

— А ты, Ребекка, всё время что-то оттираешь, потому что случившееся оставило в тебе чувство нечистоты. Не потому, что ты должна чувствовать себя грязной, а потому, что не помнила и потому воображала вещи куда хуже того, что произошло на самом деле. Спенсер, а почему ты носишь эту чёрную шляпу двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю?

С оттенком почти что нежности Спенсер похлопал ладонью по тулье своей шляпы.

— Это часть моего образа, делает меня запоминающимся. Без неё я из тех людей, что теряются среди мебели.

— Что ж, тогда, — сказала лошадь, — это никак не связано с тем, что я подавила ваши воспоминания. Это потому, что твой отец без конца твердил тебе, будто ты пресный, как белый хлеб, а характер у тебя менее интересный, чем у кабачка. Тут я не виновата. Мне сразу стало гораздо легче на душе. Но, пожалуйста, избавься от этой шляпы. Твой папаша был ослом. И сейчас тоже — осёл за решёткой.