— Да, это он, — сказала жена Трэвиса. — Его брат, пастор Тёрнбакл, всё-таки пришёл к нему в конце, но было уже поздно.

— Пастор Ларри был его братом?

— Единокровным. Они очень давно были в ссоре.

Медсестра, которая не была замужем за Трэвисом, сказала:

— Нам не следовало больше ничего говорить. И этого-то не следовало.

— Врачебная тайна, — сказала жена Трэвиса.

Они отвернулись от амиго, вышли из холла и скрылись за углом, в главном коридоре.

Бобби повторил слова жены Трэвиса:

— «Ну, у него дело зашло куда дальше пальца».

Двери одного из шести лифтов открылись. Изнутри донёсся записанный голос:

— Спуск вниз.

Амиго уставились в пустую кабину. Кабина была терпелива, но не до бесконечности. Прозвучал сигнал — дзынь — и двери закрылись.

Ребекка, Бобби и Спенсер поспешили обратно в палату 315.

Когда трое амиго влетели в палату 315, Буч ещё не притронулся ни к пицце, ни к пиву. Он хмуро глядел в раскрытую открытку с пожеланием выздоровления, а та издавала звуки рвоты.

Когда амиго собрались у поручня его кровати, Буч сказал:

— Что это, чёрт возьми, такое?

— Говорящая открытка, — сказала Ребекка.

— На каком языке?

— Эта ничего не говорит.

— Она просто издаёт звуки рвоты, — сказал Спенсер.

Бобби сказал:

— Это была самая смешная говорящая открытка из всех, какие у них были.

— Ничего не смешная, — возразил Буч.

— Ну, по крайней мере, забавная.

— Нет. — Он закрыл открытку. — Вы это в магазинчике подарков купили? Там продавщица — с белыми кудряшками, румяными щеками? Очки у неё на цепочке из бусинок на шее висят?

— Она самая, — сказал Спенсер. — Очень нам помогла.

— Это Мириам. Та ещё хапуга. Никто не хочет работать в больничном магазинчике подарков, всё время среди больных. Её только на проценте и удалось туда заманить. Эта женщина могла бы продать вам ваши же собственные ботинки.

— Раз уж мы заговорили о работе, — сказал Бобби, — мы ведь так и не спросили, где вы работаете.

Отложив открытку в сторону, Буч сказал:

— Я начальник службы безопасности в Институте Кеппелуайта. А что?

Чтобы не отвечать на вопрос, Ребекка сказала:

— Вы даже пиццу не тронули. Она остынет.

— Я люблю холодную. Вы что, вернулись только затем, чтобы спросить, где я работаю?

— А пиво у вас теплеет.

— Я люблю холодную пиццу и тёплое пиво. Я независимый мыслитель. Какая вам разница, где я работаю?

— Никакой, — сказал Бобби. — Вообще никакой.

Спенсер сказал:

— Мы просто поспорили, вот и всё.

— Поспорили?

— О том, чем вы зарабатываете на жизнь.

— Это ещё что за тема для спора? — спросил Буч.

Ребекка сказала:

— У вас пицца теплеет. — Пока Буч хмуро обдумывал её слова, Ребекка взяла своих амиго за руки. — Пойдёмте, ребята, нам пора. Эрни ждёт.

Она не хотела оставаться там, когда Буч задаст ещё вопросы, на которые они не ответят, а это наверняка вызвало бы у него подозрения. Но ещё сильнее ей не хотелось быть там в тот момент, когда он возьмёт в руки книжку анекдотов.

В палате 344 Гарри по-прежнему был мёртв из-за кубика Рубика, и его кровать так и стояла пустой, а Джим Джейми Джеймс сидел на первой койке и уныло смотрел на свой нетронутый пудинг.

— Привет, Джим, — бодро сказал Спенсер. — Я хочу познакомить тебя с парой моих друзей.

Джим широко улыбнулся и выпрямился на кровати, а Ребекка протянула руку через поручень, чтобы с ним поздороваться.

— Я Ребекка.

— Господи боже, да я знаю, кто вы такая. Да весь мир знает, кто вы такая.

— Я актриса, — сказала она, и Шэм тут же протянул руку, назвал своё имя и сказал:

— Я писатель.

Спенсер сказал:

— А я тебе не говорил: я художник-самоучка.

Ошеломив Джима тем, что снова взяла его за руку и обхватила её обеими ладонями, Ребекка сказала:

— А вы кто?

— Кто я?

— Кем вы работаете?

— Я начальник отдела кадров.

— Это большая должность, Джим.

— Ответственности много, но работа не такая уж большая.

Она сжала его руку.

— Мне нравится, когда важный мужчина ещё и скромен. Меня это очень привлекает. В какой компании, Джим?

— В компании?

— Какой компании так повезло, что у неё вы — начальник отдела кадров?

— Это не совсем компания. Скорее некоммерческий исследовательский центр. И надо же, в жизни вы ещё красивее, чем по телевизору и в кино.

— Как это мило. Я никогда не забуду, какой вы милый, Джим. Мы просто...

Он перебил её:

— Можете звать меня Джейми. «Джим» — это для работы, «Джейми» — для друзей. У вас потрясающие глаза.

Кивнув и улыбаясь, она сказала:

— Послушайте меня, Джейми. Мне нужно, чтобы вы сосредоточились. Сможете для меня сосредоточиться, Джейми? Нет? Ладно, тогда не смотрите мне в глаза, Джейми. Смотрите на мой нос. Можете смотреть на мой нос? Хорошо. Отлично. А теперь сосредоточьтесь для меня. Как называется этот некоммерческий исследовательский центр, где вы начальник отдела кадров?

— Институт Кеппелуайта. Господи, я мог бы смотреть на вас целый день.

— Нет, не могли бы, Джейми. Это невозможно. Берегите себя и живите хорошо.

Она отпустила его руку. А потом, с амиго по пятам, поспешно ушла.

Эрни Хернишен решил, что никогда не привыкнет жить без сердцебиения, без потребности дышать, без необходимости что-либо поглощать или извергать — и при этом всё же оставаться способным мыслить и не сходить с ума. Это должно было скоро закончиться. Лишённый зрения, обоняния, осязания, вкуса и слуха (если не считать внутренних голосов, которые его утешали), он превратился в существо чистой мысли, ограниченное сочинением песен в стиле кантри, размышлениями над великими вопросами бытия и ярким переживанием ключевых моментов своего прошлого. Более того, эти давно угасшие и вдруг вновь разгоревшиеся воспоминания часто были странными, потому что представляли собой впечатления, записанные восприятием невинного ребёнка, а теперь истолковываемые взрослым, уже знающим жизнь человеком.

Сейчас к нему вернулась память о событиях, о которых он прежде даже не подозревал, что они вообще происходили, — о драматическом столкновении и его развязке, которых он в ту пору не мог понять. Однако, будучи запечатлены где-то в глубокой извилине его мозга, все подробности этого происшествия вернулись к нему разом и были почти так же неприятны, как богатый халапеньо мексиканский ужин, который возвращается в виде кислотной отрыжки.

До трёхлетия ему не хватало одного месяца. Он уже мог сам вымыть и вытереть руки и одеться без посторонней помощи. Он мог сам насыпать себе миску хлопьев. Единственные хлопья, которые позволяла ему мать, были какой-то шведской грубой марки, что бы ни значило это «шведской». Пахли они соломой, а на вкус были как пыльное дерево; что такое вкус пыльного дерева, он знал, потому что до сих пор иногда любил погрызть мебель, а Хильда Мерквурдиг — няня и домоправительница — частенько пренебрегала вытиранием пыли. Он мог говорить так, что его понимали примерно в половине случаев, и был способен поддерживать разговор из трёх-четырёх фраз. К горшку его приучили уже почти год назад, а мочиться в постель он перестал три месяца как. Палец он больше не сосал, потому что за это мать усаживалась с ним и пускалась в долгие разговоры, описывая жуткие вещи, которые с ним случатся, если он не начнёт вести себя больше как взрослый. В общем, он и впрямь делал большие успехи в жизни.

В тот вечер, который теперь всплыл из памяти, у Хильды Мерквурдиг был выходной. Эрни сидел один за кухонным столом и водил восковыми мелками по страницам альбома для рисования, создавая изображения, которые самому ему казались собаками, коровами, поездами и фермерами, выращивающими более вкусные злаки для хлопьев, хотя для всех остальных это были бессмысленные каракули. Зазвонил дверной звонок. Гости его не интересовали; это всегда были профессора из колледжа, люди, при взгляде на которых ему хотелось уметь превращаться в собаку и убегать далеко-далеко. К тому же он понятия не имел, чем занимается профессор, хотя по тому, что ему довелось увидеть за свою недолгую жизнь, ничего интересного, вроде вождения трактора или поезда, профессора явно не делали. И пахли некоторые из них тоже странно. Мать говорила, что это «травка», но Эрни казалось, что пахнет она, как те самые шведские хлопья в тот раз, когда молоко, которое он на них налил, оказалось прокисшим.