Она рассказала ему ложь о прошлой ночи, а потом заставляла пересказывать её снова и снова — в одном исковерканном варианте за другим. Каждый раз, когда он засыпал, она трясла его, будила и вынуждала повторять всё заново. Наконец мать встала с края кровати, выключила свет и велела ему спать. Один раз он проснулся, и хотя в комнате стояла кромешная тьма, он почувствовал, что она стоит рядом, услышал её тихое дыхание и понял, что она смотрит на него сверху вниз, словно умеет видеть без света. Ему стало интересно, о чём она думает, а потом он решил, что знать этого не хочет. Он снова уснул, и ему приснилось, что мать находится под кроватью и дышит тихо-тихо, чтобы он её не услышал.

В последующие дни никто так и не пришёл расспрашивать про мужчину, который утверждал, что ему принадлежит солнце. Постепенно Эрни забыл, что такой человек и правда был. Вместо этого он стал помнить его как отца из истории о мальчике, который умел летать. И задолго до того, как Эрни научился смотреть на часы и определять время, он полностью забыл и высокого мужчину, и летающего мальчика, и не умеющую летать собаку.

Теперь, лёжа в мёртвом пространстве за откидной кроватью, он жалел, что это воспоминание вообще к нему вернулось. Когда вспоминаешь, что твоя мать убила твоего отца и осталась безнаказанной, у тебя остаётся не так уж много выбора насчёт того, в каком направлении дальше пойдёт твоя жизнь после обретения такого знания. Он понимал, что не сам восстановил это воспоминание; кто бы ни ввёл его в состояние анабиоза, именно он вытащил его из подсознания Эрни — а может, и из ещё более глубоких областей. И теперь внутренние голоса — мужской и женский, доносившиеся до него не через уши, — признали свою ответственность. Они искренне, мягко извинились. Проект, объяснили они, требует, чтобы им было известно всё, что только можно узнать о взглядах, страхах и радостях каждого объекта их исследования. То, что Эрни пришлось вспомнить такие вещи ради успеха проекта, было прискорбно, но иначе было нельзя. Некоторые из самых мудрых людей часто говорят о неприятных обстоятельствах: «Что есть, то есть». И даже если они повторяют это так часто, что хочется их треснуть, всё равно это правда.

Эрни, конечно, ещё узнает, кто именно ввёл его в состояние анабиоза и зачем, но крайне маловероятно, что он — или любой из нас — поймёт, каким механизмом или какой странной силой можно было подстегнуть и перерыть его память так, как мы только что видели. Не стоит разочаровываться, если этот элемент так и останется без объяснения. В жизни есть великое множество вещей, которых мы не понимаем, — например, почему Вселенная продолжается бесконечно и почему время хоть иногда не идёт вспять; что есть, то есть. Читателю заранее приносятся извинения за то, что эта глава с её длинными абзацами плотной прозы прервала общее течение повествования, но представлялось необходимым сообщить эти удручающие сведения, чтобы вы лучше поняли Эрни и его мать, Бритту. Отдельные и сердечные извинения приносятся за неизбежную печаль, вызванную открытием того, что отца Эрни давно убили и что потому Эрни уже никогда не получит шанса узнать его. До этой главы рассказ задумывался как весьма смешной — и таким же он будет выстроен далее, — но в этом единственном отступлении глубокой меланхолии избежать было невозможно. Что есть, то есть.

Трое амиго не выбежали из мемориальной окружной больницы, но и не вышли из здания вразвалку, как будто им некуда было спешить и впереди у них были недели, чтобы добраться до места. Спенсер чувствовал: всё подходит к развязке.

Когда они забрались в Genesis — Бобби сзади, Ребекка рядом с водителем, — им было страшно, как и с тех самых пор, когда накануне они приехали в Мейпл-Гроув. Однако главная причина этого страха изменилась. Сперва сильнее всего они боялись, что Эрни умирает и вместе с ним умирает часть их сердец, но, поняв, что он не умирает, больше всего испугались, что похоронщик убьёт его бальзамированием. Когда они припрятали драгоценного Эрни на сиденье у окна, где никакой похоронщик не смог бы его найти, самым страшным стало уже другое: что Уэйн Луис Хорнфлай отрубит им головы и съест их. В промежутках между этими большими страхами находилось множество поводов для страхов помельче: полусформированные голые мужчины в церковном подвале, живые сброшенные оболочки, оставленные каким-то слизистым чудовищем, которого они так и не увидели, Бритта Хернишен, нельсоновцы и многое другое. Теперь же, хотя всё это и бурлило у них в голове, словно ведьмовское варево ужасов, Спенсера — и его друзей тоже — больше всего занимала мысль, что они могут умереть от какой-то загадочной и отвратительной болезни.

— То, что происходит с Бучем, с Джимом Джеймсом и с братом пастора Ларри, эта ужасная штука, — объявил Бобби с заднего сиденья, — это, может, как у Камю.

— Что такое камю? — спросил Спенсер, выезжая с парковки, потому что был человеком образов, а не слов.

— Не что. Кто. Это был знаменитый французский писатель.

— Он написал классический роман под названием «Чума», — сказала Ребекка.

— И какая это чума начинается с большого пальца на ноге? — удивился Спенсер.

— Может, это звучит нелепо, — сказал Бобби, — но Олдус Бломхофф от этого умер.

— Буч и Джим Джейми Джеймс, возможно, не единственные заражённые в городе, — предположила Ребекка. — Помните, как каждый из них стыдился вида своего большого пальца на ноге? Они не хотели показывать нам свои пальцы.

— Да по всему городу могут сидеть люди, — сразу понял, к чему она клонит, Бобби, — ковылять у себя по дому, стесняться показать врачу пальцы на ногах, надеяться, что всё пройдёт само или после какой-нибудь мази.

— А сами тем временем гниют снизу вверх, от пальца.

— Или с ними происходит что-то похуже гниения.

— Что может быть хуже гниения?

— Растворение, — сказал Бобби.

Ребекка покачала головой.

— Гниение хуже.

— Теперь, когда я об этом подумал, — согласился он, — да, хуже.

— Запах, — сказала она.

Их мысли мчались настолько параллельными путями, что они начали договаривать друг за друга.

— Господи, а что, если...

— ...если они превращаются...

— ...в существ, которые сбрасывают...

— ...оболочку, в слизистых тварей. Это...

— ...безумие? Да не безумнее...

— ...всего остального, что уже случилось.

— Знаете, что сказал Томас Харди? «Хотя многое...

— ...слишком странно, чтобы в это поверить...

— ...нет ничего настолько странного, чтобы этого не могло случиться», — закончил Бобби.

Спенсер наугад ехал по улицам города, пока его амиго пытались осмыслить положение и прийти к общему мнению о том, насколько велика угроза, нависшая над ними. Слушая их, он понимал, что развитие событий, которому Бобби и Ребекка сопротивлялись, неизбежно. Их любовь друг к другу как к друзьям никогда не угаснет, но поверх неё уже наслаивалось другое чувство. Эта перемена не огорчала Спенсера. Он не чувствовал себя отодвинутым на второй план как друг и не ревновал к тому, что Бобби, по всей видимости, завоюет сердце такой красивой и умной женщины. Он радовался за Бобби и Ребекку, даже если сами они ещё не до конца понимали, как далеко уже зашли по дороге к любви. Что бы ни случилось, они навсегда останутся амиго, потому что их связь слишком крепка, чтобы ослабнуть. Они втроём и Эрни были амиго теперь и навсегда — если только кто-то из них не умрёт.

Если уж кому-то из них и суждено было умереть в Мейпл-Гроуве, он надеялся, что это будет он. Но что, если трое из них умрут, а он останется единственным выжившим? Такой ужас потери так пронзил Спенсера, что в ту же секунду у него вспотели ладони, руль выскользнул из рук, и он едва не потерял управление Genesis. Хотя каждый из них жил своей отдельной жизнью и далеко от остальных, само осознание того, что они есть, что они поддерживают связь, что так сильно друг друга любят, было единственным, что удерживало его тревогу в узде. До них у него вообще не было друзей, а те, с кем он подружился после отъезда из Мейпл-Гроува, были, если уж говорить честно, не более чем ценимыми знакомыми, к которым он в лучшем случае испытывал симпатию.