Недостаточно испугавшись, Спенсер Трудав не проснулся в холодном поту, а лежал в своей постели и тихо хихикал, пока в 6:30 утра не получил звонок-побудку с гостиничной стойки.

Один у себя в номере, уже приняв душ и одевшись к новому дню, Бобби Шэмрок съел бесплатный континентальный завтрак, который предлагался в мотеле. Завтрак оказался маленькой сдобной булочкой с изюмом и белой глазурью, поданной на бумажной тарелочке, затянутой пищевой плёнкой. Сладкая булка ему была не нужна, но, оставь он её нетронутой, администрация могла бы обидеться. А если и было на свете что-то, чего Бобби не любил делать, — вообще-то таких вещей было немало, — так это обижать человека, который хотел как лучше.

Он съел сухую, безвкусную булочку стоя в ванной, чтобы крошки сыпались в раковину, откуда их можно было смыть водой. Потом он вытер раковину горстью бумажных салфеток Kleenex. Влажные салфетки он завернул в плёнку и выбросил вместе с бумажной тарелкой, которую предварительно сполоснул. Бобби был немного помешан на аккуратности. До мизофобии — страха перед грязью — или атаксиофобии — страха перед беспорядком, — до чего, как ему порой казалось, недалеко было Ребекке, он, возможно, всё-таки не доходил, но свои заскоки у него определённо имелись.

Амиго договорились встретиться в закусочной рядом с мотелем в 7:30. Сейчас было семь. Бобби не любил сидеть в комнате с неубранной постелью. После того как он исправил эту проблему, кровать стала выглядеть так, будто он спал на полу.

Убить оставалось двадцать минут, и он сел в единственное кресло в номере, неожиданно припомнив визит в пасторский дом церкви Святого Марка — воспоминание, которое до сих пор как будто было начисто выбелено из его памяти.

* * *

После той давней субботы, когда амиго весь день ходили за пастором Ларри по Мейпл-Гроуву, так и не найдя ни малейшей зацепки, объясняющей, почему в церковном подвале оказались чудовища, они ещё твёрже вознамерились выяснить, чем же таким зловещим может заниматься этот священнослужитель. Они решили пойти на воскресную утреннюю службу в церковь Святого Марка — а вдруг снизойдёт какое-нибудь откровение. Эрни, как участник хора, уже несколько дней репетировал гимны, намеченные на это воскресенье, исключительно затем, чтобы действовать матери на нервы; как бы она ни бесилась из-за того, что он пошёл в церковь, тишине она всё равно была бы благодарна. Спенсер жил один в доме своего отца, так что мог делать что хотел и ходить куда хотел. По выходным у бабушки и дедушки Ребекки появлялось больше времени друг на друга; они предпочитали, чтобы она почти весь день не бывала дома. Её отсутствие давало им возможность ещё усерднее поддерживать иллюзию влюблённой парочки, одновременно оттачивая взаимную ненависть, придумывая всё более тонкие и всё более ядовитые словесные шпильки и злые проделки. Адам и Эвелин Пинчбеки, взяв Бобби в приёмную семью, по сути позволили ему воспитывать себя самому и жить как ему хочется, потому что вводить какие-либо правила потребовало бы от них разговоров, а эта деятельность, похоже, слишком быстро их утомляла.

Пока Эрни гордо стоял вместе с остальными певчими в хоровом отсеке между алтарной оградой и пресвитерием, трое его амиго сидели рядом на самой задней скамье. На собравшихся прихожан они смотрели с глубоким недоверием, настороженно высматривая что-нибудь подозрительное. Что именно должно было бы показаться подозрительным, они не знали, но верили: увидят — поймут.

Большую часть внимания они уделяли пастору Ларри, который плыл сквозь службу, точно облако эктоплазмы, слепленное в человеческую фигуру и занятое каким-то выходцем с того света. После проповеди он сделал несколько объявлений, и одно из них буквально наэлектризовало амиго. Уже сегодня днём преподобный собирался уехать на север штата — навестить сестру и присмотреть за её кошками, пока та будет оправляться после назначенной на вторник зубной операции. Вернуться он рассчитывал в среду, хотя, в зависимости от того, не разовьётся ли у неё мучительное воспаление дёсен, мог задержаться и до четверга. На случай если во время его отсутствия кто-нибудь из прихожан умрёт, была достигнута договорённость с преподобным Алимом Робинсоном из Северной баптистской церкви: тот проведёт службу в более или менее лютеранском духе и утешит семью и друзей покойного.

Само собой разумеется — хотя ради ясности повествования всё равно стоит это проговорить, — вскоре после наступления темноты четверо амиго собрались под дубом на кладбище по соседству с пасторским домом. Несомненно, когда-то на его ветвях вешали конокрадов и кого похуже, но теперь на них не болталось уже ни одного украшения праведного возмездия. Амиго были взволнованы, безумно взволнованы — так, как умеют волноваться подростки, когда делают нечто запретное, убедив себя, что в данном случае это вполне оправданно.

Никакая стена, ограда или живая изгородь не отделяла кладбище от территории пасторского дома. Пробираться к задней двери через Мертвоград было безопаснее, чем подходить с улицы: риск быть замеченными почти сводился к нулю.

Пасторский дом не был тёмным. Свет горел в двух окнах наверху, а ещё в передней комнате на первом этаже и на кухне.

Амиго это ничуть не смущало. За два года в хоре и целый год в роли образцового алтарника — в течение которого мать пыталась посадить его на риталин — Эрни изучил всё, что касалось Святого Марка. Он знал, что система безопасности запрограммирована включать свет, когда дома никого нет, создавая видимость, будто кто-то внутри всё же находится. Наличие здесь охранной системы, при том что в самой церкви её не было, препятствием не являлось. Она срабатывала только по периметру, без датчиков движения, а простой код отключения был 1-1-1-3.

При всей своей гиковости амиго дураками не были. Если бы они вошли в пасторский дом все вместе и вопреки всяким ожиданиям наткнулись бы там на кого-то, то, по меньшей мере, один из четырёх, скорее всего, попался бы; а вот одиночный лазутчик почти наверняка ушёл бы невредимым. Трое друзей сошлись на том, что первым внутрь должен пойти Бобби и осмотреться, прежде чем за ним последуют остальные. У самого Бобби мнение было иное, но с решением он смирился. Хотя он и отрицал, что у него есть какая-то харизма, и вообще ненавидел всю эту идею, он давно понял: люди ждут от него того, чего не ждут от других. Он старался разочаровать как можно больше людей, не успев при этом никого обидеть, — в том числе девушек, которые подмигивали ему так, словно между ними существовал какой-то секрет, — но своим амиго он отказать не мог: только они и были ему семьёй. По документам его приёмными родителями числились Пинчбеки, однако Адам и Эвелин были… пустыми, неразговорчивыми; о них он знал немногим больше, чем о любых двух незнакомцах, которых мог встретить на улице.

И вот, оставив амиго среди надгробий, он подошёл к чёрному ходу пасторского дома, поднялся по ступенькам крыльца и заглянул через окно в освещённую кухню, где никого не было. Годы пройдут, прежде чем он узнает о полицейских пистолетах для отпирания замков. Но Бобби с детства был мальчиком любознательным, самоучкой, интересовался самыми странными предметами — и к их числу относились приёмы профессиональных взломщиков.

Не стоит думать о Бобби хуже из-за того, куда заводило его любопытство. Он вовсе не собирался никого обкрадывать. Вором он не был. Мальчишка может увлекаться ядерной физикой, вовсе не собираясь взрывать цивилизацию, хотя, если вы знаете такого мальчишку, присматривать за ним всё же не помешает.

Как бы то ни было, если бы Бобби не умел проникать в дом тихо, а единственным его вариантом было бы разбить окно, что могло привлечь нежелательное внимание, он не остался бы торчать на заднем крыльце. История закончилась бы прямо здесь, и многие из вас испытали бы неудовлетворение, а возможно, и гнев.