Какова бы ни была ваша теория снов, вы должны понять: в тех снах, о которых сейчас пойдёт речь, скрыты подсказки, которые помогут вам вынести невыразимые ужасы, ещё только грядущие.
В ту первую ночь после того, как трое амиго вернулись в Мейпл-Гроув, чтобы спасти Эрни Хернишена, лежавшего в коме, Ребекке Крейн — также известной как нйерК аккебеР — приснилось, будто она медсестра Хезер Эшмонт и идёт сквозь багровое свечение вечных сумерек по бескрайнему кукурузному полю, мало-помалу всё сильнее тревожась. В центре поля стоял громадный дуб. Дерево было, должно быть, футов двести высотой, а крона его раскинулась не меньше чем на сто пятьдесят футов в поперечнике — ничего подобного не бывает у настоящих дубов.
Ей хотелось пойти прямо к могучему дереву, но храбрости на такой решительный шаг не хватало, и потому она двигалась кругами, всё кружила и кружила вокруг дуба, с каждым кругом подходя всё ближе. Это было совсем не похоже на медсестру Эшмонт, которая обычно умела жёстко вломить кому угодно. Тревога её постепенно стыла, превращаясь в ужас, хотя вовсе не потому, что она ждала встречи с Джудифейсом. Никакого Джудифейса тут не было. На этом поле вместе с ней находилось нечто куда худшее. Она то и дело оглядывалась через плечо. Но ряды кукурузы были выше её роста и загибались к югу, так что она не могла вглядеться достаточно далеко, чтобы убедиться, что никто не крадётся за ней в последних ведьмовских отблесках дня. Да и сами зелёные стены были так густы, что кто-то или что-то могло двигаться параллельно ей по другому проходу и в любой миг протянуть сквозь стебли руку, чтобы её схватить.
Внезапно всё переменилось, и она вышла из кукурузы прямо к самому дубу. Великан казался мёртвым, вздымался безлистым, а дикая вязь его голых ветвей чертила грозный узор на кровавом закатном небе. Узловатый ствол был толщиной с вековую секвойю; если бы кто-нибудь выдолбил в нём туннель, сквозь него могла бы проехать машина.
Её ужас превратился в парализующий страх перед неминуемым насилием. На широком стволе участок коры величиной и формой с дверь треснул, раскололся и отогнулся. Под ним древесина затрещала и вдруг рванулась наружу фонтаном опилок, а в образовавшейся полости стоял высокий, мощный мужчина. На нём была та же одежда, что и на Джудифейсе, — рабочие ботинки и джинсовый комбинезон поверх тёплого нижнего белья.
Однако этот человек, выходивший из дуба, не прятался за лицом Джуди Гарленд. Когда медсестра Хезер сорвала маску с Джудифейса, тот психопат-убийца оказался ужасно изуродован и дышал через рваные дыры там, где должен был быть нос, но это было ещё не самое страшное. У этого человека череп был так изуродован, словно тыква, над которой природные силы поиздевались куда больше, чем обычно приходится выносить тыквам. Нос у него был, но бугристый и крючковатый — настолько непохожий на нос Тома Круза, насколько это вообще возможно. Рот был вдвое шире, чем полагалось, а зубы — зелёными.
Он подошёл к ней и схватил за руку. Она попыталась вырваться, но он был силён. Силён и вонюч. Запах не походил на запах пота — он был одновременно едким и органическим. Она не могла понять, что это.
Глубоким, хриплым, влажным голосом он произнёс:
— Если ты не вернёшься в Малибу в ближайшее время, то навсегда станешь нашей.
Он потащил её по ковру из опилок к полости в дереве, и она пыталась вспомнить, что сделала Хезер Эшмонт, когда Джудифейс хотел затащить её в тайную комнату под сараем, но она была уже не Хезер; она превратилась в легкомысленную блондинку Сьюзи Пеппер из хитового сериала «Враги», такую распутницу, что пошла бы на свидание с парнем, даже зная, что он психопат-убийца, лишь бы он был симпатичным и хорош в постели.
Хотя Ребекку почти в девяноста семи процентах её снов тем или иным способом убивали, она ни в одном из них не умирала — ни разу; и всё же сердце у неё колотилось так, будто вот-вот разорвётся, а страх нарастал, превращаясь в бездыханный ужас. Она попыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Попыталась снова, и ещё, и ещё раз…
… пока не села в кровати в номере 208 мотор-отеля «Раскидистые дубы». Проснувшись, она смогла выдавить из себя лишь тонкий писк, какой мог бы издать полевой мышонок в когтях у совы.
Странный запах пришёл за ней из сна. Она ощущала его лишь краткий миг: в комнате его не было, он просто запомнился. Его не могло быть в комнате, потому что человек из дерева не был настоящим, а был всего лишь порождением ночного кошмара.
* * *
В номере 210 Бобби-Шэму снилось, будто он собака. Ничего необычного в этом не было. Собакой он бывал во снах и раньше, причём часто. Он полагал, что его ночные собачьи приключения — следствие того, что он написал несколько романов-бестселлеров о собаках; по-видимому, у него был талант создавать убедительную собачью точку зрения.
Имени у него в этом сне не было, и породу определить было нелегко. Просто самая обыкновенная собака, которая прекрасно проводит время: носится по пляжу, по лугу, по лесу, гоняется за бабочками и кроликами и всякий раз теряет след добычи, как только её отвлекает новый запах или непривычный звук.
На лесной прогалине Бобби-пёс заинтересовался одним небольшим пятачком и стал ходить кругами, принюхиваясь. Внезапно земля разверзлась и проглотила его. В панике он заскрёб по смыкающимся стенкам, пытаясь выкарабкаться из провала. Но это был не провал. Под ним распахнулась всасывающая пасть. Он соскользнул во влажную глотку — чего, чего, чего? — чего-то, похожего на гигантского червя, который, хотя и был беззуб, затягивал его вниз перистальтическими толчками. Над ним круг света, бывший открытым ртом, становился всё меньше, а несчастную дворнягу втягивало всё глубже и глубже в тьму, которая рано или поздно должна была выделить разъедающую кислоту.
Бобби-пёс завыл в глубине червячьей глотки — а Бобби-Шэм жалобно захныкал в своей гостиничной постели, — и червь выплюнул его, будто вкус показался ему оскорбительным. Голос откуда-то, ниоткуда, глубокий и рычащий, голос, совсем не похожий на тот, каким, по мнению Бобби, должен говорить червь, произнёс:
— Эрнест Хернишен принадлежит мне, а не тебе.
С этими словами Бобби вылетел из сна и обнаружил, что стоит у кровати, хватая ртом воздух и дрожа.
* * *
В номере 212 Спенсеру Трудаву приснилось, будто он его брат Владемир, хотя в реальном мире у него не было никакого брата — ни по имени Владемир, ни какого-либо другого. Влада привязали к кровати в психиатрической больнице, где зловещий доктор с одним побелевшим глазом готовился сделать ему укол. Цилиндр шприца был, казалось, не меньше восьми дюймов в длину и дюйма в толщину; он был наполнен молочной жидкостью, такой, будто её выдавили из больного глаза самого врача.
— Это, — объявил доктор, — превратит тебя в самку гориллы, и ты будешь жить на воле в джунглях Африки.
Но вместо этого укол превратил Владемира (который на самом деле был Спенсером) в панду по имени Мум-Мум. Мум-Мум жила в квартире на Манхэттене вместе с Норманом и Беверли Шор. Норман работал в хедж-фонде, а Беверли была юристом в престижной адвокатской фирме. Днём, когда Норм и Бев уходили на работу, Мум-Мум присматривала за их малышом Шерманом, который обожал свою няню-панду. Время от времени, пока Мум-Мум и Шерман бегали друг за другом по бесконечной квартире или играли в прятки, Шерман открывал дверь платяного шкафа, где на штанге висел Эрни Хернишен в коме. Чудовище, обитавшее в шкафу вместе с ним, всякий раз орало:
— Он наш, НАШ, маленький засранец!
Чудовище с грохотом захлопывало дверь прямо перед носом у малыша, и маленький Шерман с криком звал няню. Порой Мум-Мум приходилось тратить целый час и немало мороженого, чтобы утихомирить перепуганного, рыдающего ребёнка, но, по крайней мере, чудовище, от которого пахло ядовитым грибным супом, ни разу не выбралось из шкафа, чтобы разорвать их на куски.
Когда художники проводят дни, создавая абстрактные работы, допускающие тысячи толкований, но в сущности ничего не значащие, сны у них совсем не такие, как у вас или у меня. Одарённый психиатр, тонко понимающий человеческую душу, мог бы усомниться в их душевном здоровье, но нам всё же следует признать: их сны неизмеримо занятнее наших.
