Итак, когда посуда и принадлежности, использованные при приготовлении завтрака, были вымыты, вытерты и составлены в раковину в ожидании домработницы, Ребекка направилась к парадной двери. У неё впереди была целая череда визитов — к парикмахеру, мастеру по ногтям, на эпиляцию ног. Она вышла на переднее крыльцо, достаточно просторное и обставленное как полагается, чтобы на нём без труда можно было провести первый акт коктейльной вечеринки как минимум на пятьдесят человек.

На подъездной дорожке её ждал электромобиль цвета карамельного яблока, готовый либо стильно везти её по делам, либо рассыпаться на части, когда его трёхтысячефунтовая литиевая батарея вспыхнет огнём, — вероятнее, всё же первое. Один её знакомый, знаменитый режиссёр, едва спасся, когда его электромобиль именно так себя и самоликвидировал. На следующий день он купил ещё два, потому что, как он сказал:

— Моя преданность этой технологии — основа моей веры, а всем нам нужно во что-то верить.

Управляющий её имуществом, Уильям Плантагенет, следил за тем, чтобы этот яркий седан всегда был заряжен, безупречно чист и стоял именно там, где нужен, когда нужен. До того как он сменил имя ради актёрской карьеры, его звали Нед Фаркус, а потом он провалился в актёрстве с таким сокрушительным треском, что подумывал снова обратиться в суд и вернуть себе имя, данное при рождении. Впрочем, в Фаркусе тоже не было ничего особо привлекательного.

Когда Ребекка устроилась за рулём и потянула дверь на себя, закрываясь, её охватило тревожное ощущение, будто вот-вот случится нечто, что изменит ход её жизни, — нечто похуже взорвавшейся литиевой батареи.

[Предыдущее предложение — вопиющий пример предвосхищения, сюжетного приёма, создающего у читателя приятное ожидание. Однако, как автор, я чувствую необходимость быть с вами честным, даже ценой этого вторжения, и вынужден признать, что, помимо вклада в нарастающую атмосферу угрозы, это «тревожное ощущение» Ребекки служит ещё и эффективным способом закончить первую главу прежде, чем она станет слишком длинной. Исследования показывают, что современные читатели предпочитают главы покороче. Перед покупкой романа они «пролистывают» его, пробуют прозу на вкус, оценивают удобочитаемость шрифта и убеждаются, что количество глав обещает быстрое чтение. Поскольку Ребекка богата, гламурна и принадлежит к киноэлите, мы ожидаем от неё невыносимого нарциссизма, однако она — симпатичный, уязвимый человек, и её «тревожное ощущение» нас заботит, а её судьба важна нам ровно настолько, чтобы подтолкнуть нас ко второй главе, которая короче первой.]

Прежде чем Ребекка успела завести двигатель своего обтекаемого красного электромобиля, телефон проиграл узнаваемые первые такты «Everybody’s Talkin’» Нильссона из фильма «Полуночный ковбой». На экране высветилось имя: Бобби Шэмрок.

— Бобби-Шэм, — сказала она с радостной дрожью в голосе.

Так они звали его ещё в те времена, когда были четырьмя изгоями средней школы, четырьмя разновидностями ботаников, которых связывало общее чувство того, что правильно и что истинно. Свою маленькую компанию они назвали «четверо амиго» отчасти потому, что любили старый фильм Стива Мартина «Три амиго!» Была и другая причина: каждого из них когда-то зазывали к себе компании крутых ребят, но не для того, чтобы подружиться, а чтобы обмануть, выставить на посмешище и отвергнуть. Поэтому слово друг приобрело для них ещё и дополнительный смысл, сродни слову обманщик. Детям с таким горьким опытом почти неизбежно было прийти к суеверной уверенности: стоит им начать называть друг друга «друзьями» — и скоро они будут шататься с метафорическими ножами в спине, душевно истекая кровью. «Амиго» означало то же самое, но с этим словом у них не было дурной истории, да и произносить его было весело.

Ребекка любила всех троих других амиго — не в романтическом смысле, а так, как некоторые любят братьев, если у них эти братья есть. Родных братьев и сестёр судьба ей не дала, если не считать возможных единокровных, зачатых тем безрассудным идиотом до того, как он рухнул с высоты на баржу с мусором. И всё же, хотя Ребекка любила всех амиго, к Бобби Шэмроку она питала особую нежность.

Она ответила на звонок.

— Бобби-Шэм! Ты где, милый?

— Полгода я был в Токио, а вчера прилетел в Нью-Йорк и поездом добрался до Балтимора. Это место опаснее Каракаса, Венесуэла, если бы на Каракас ещё и напали внеземные жуки-монстры. Нет, Балтимор я всё-таки использовать не буду. Действие третьей части перенесу в Атланту.

Бобби был успешным романистом, педантом в вопросах точности, который беспрерывно ездил по миру, изучая места действия для своих книг. Писал он в дороге, а в его романах обычно фигурировал главный герой, который скакал по всему свету и попадал в приключения.

Ребекка не была уверена, что кочевой образ жизни Бобби и впрямь служит его романам. Как-то раз он два года носился по Финляндии, Корее, Италии, островному государству Тонга, Самоа, Аргентине и Боснии, а когда роман вышел, всё действие оказалось помещено в вымышленный городок в Вермонте. Ребекка не относилась к людям, склонным объяснять чужое поведение какими-то отчаянными тайными мотивами, но иногда всё же тревожилась, что Бобби от чего-то бежит.

С другой стороны, процесс создания искусства был загадочным — это она знала хорошо. И она не исключала, что для такого одарённого человека, как Бобби, чтобы хорошо писать о Вермонте, необходимо было вживую узнать Финляндию, Корею, Италию, Тонгу, Самоа, Аргентину и Боснию.

— Если будешь проезжать через Калифорнию по пути из Балтимора в Атланту, — сказала она, — я бы очень хотела тебя увидеть. Уже больше двух лет прошло с тех пор, как мы виделись, и почти столько же с тех пор, как ко мне приезжали Спенсер и Эрни. Раньше мы виделись чаще. Почему мы теперь видимся не так часто, как раньше? Я скучаю по всем своим амиго.

— Я тоже по тебе скучаю, Бекки. Я рад, что «Враги» сделали тебя богатой, но ещё больше рад, что с этим уже покончено. Ты лучше этого. Слушай, я пару минут назад говорил со Спенсером, и...

— Ну, знаешь, может, я и не лучше этого. И вообще, совсем скоро мне будут доставаться только роли бабушек и бородавчатых ведьм. Для женщин в этом бизнесе «пожилой» возраст — это уже сорок. Как там Спенсер?

— Говорит, что едет на одноколёсном велосипеде по канату над пропастью, но вряд ли это надо понимать буквально. Ему только что позвонила миссис Хернишен и сказала, что Эрни в коме.

Бритта Хернишен была матерью Эрни. Эрни был четвёртым из четверых амиго, единственным, кто не уехал из Мейпл-Гроува, их родного города.

— Он в окружной больнице, — сказал Бобби.

Острая боль пронзила Ребекку, и она прижала ладонь к груди. Сердце у неё бешено колотилось.

— Боже мой. Милый Эрни. Это ужасно.

— Знаю. Эрни был лучшим из нас.

— Есть, — быстро сказала она. — Лучший из нас.

— Да, точно. Есть лучший из нас. Не знаю, зачем я это сказал. Это всего лишь кома. Люди выходят из комы и живут дальше. Разве нет?

— Да.

— Кома — ерунда.

— Это всё-таки не ерунда, но не самое страшное, что может случиться.

— Я вот о чём, — сказал Бобби. — Скольких людей, которые ненадолго впадали в кому, мы вообще знали? Много же, правда?

— Много, — согласилась она.

— Вот и мне так казалось. Но тут вот какая странность...

Сидя в своём красном электромобиле и глядя на кирпичную подъездную дорожку, выложенную ёлочкой, Ребекка ждала, когда Бобби-Шэм уточнит, в чём именно эта странность насчёт комы. Когда пауза затянулась настолько, что ей уже захотелось второго завтрака — на сей раз без кейла, — она спросила:

— Какая странность?

— Наверное, точнее будет сказать: «необычность».

— Ты у нас писатель. Я оставляю словесные дела тебе.

— Необычность со всеми этими людьми, которые ненадолго впадали в кому, в том... как я ни стараюсь, я не могу назвать ни одного из них, кроме Эрни.