— Может, и не будут, — сказал Бобби. — Но там будет что-то — зацепка, след, — потому что эта церковь и до той ночи была странным местом.

Ребекка нахмурилась, но это выражение ничуть не умаляло её красоты. Спенсер был почти уверен, что ничто не способно сделать её менее привлекательной. Если бы вы случайно наткнулись на неё в пещере — скорчившуюся, покрытую грязью и кровью, жадно пожирающую целый мешок котят с лицом, искажённым безумным ликованием, — она всё равно была бы прекрасной, изящной, грациозной. Такой уж дар. По словам Ребекки, иногда это бывало и проклятием — например, когда режиссёр фильма, одурманенный ЛСД и фенциклидином, захотел отрезать ей голову и навсегда сохранить её в своей морозилке. Но, будучи человеком приземлённым и честным, она признавала, что внешность, какой она обладает, даёт столько преимуществ, что ради неё стоит даже риск обезглавливания.

Хмурясь с изысканной красотой, Ребекка попросила Бобби уточнить:

— Странным? Что именно было странного в церкви ещё до тех тел?

— Ну, хотя бы пастор Ларри.

— Ах да. Точно. Я почти забыла. Пастор Ларри.

Перед внутренним взором Спенсера одна за другой повернулись семь физиономий, словно нарисованные на вращающемся барабане. Четыре принадлежали Ларри, с которыми он дружил: Дженкинсу, Экстайну, Блоку и Фукагами. Потом возникли Ларри из «Трёх балбесов», золотистый ретривер Ларри, живший у соседей в Чикаго, и, наконец, пастор Ларри. У преподобного было круглое лицо и светлые волосы, тонкие, как у младенца. Голубые глаза слезились, словно он без передышки скорбел о падшем состоянии человечества. И всё же рот его был изогнут в вечной полусонной полуулыбке — и во времена радости, и во времена трагедий, — будто его одинаково забавляли и триумфы, и беды прихожан, хотя никто не мог припомнить, чтобы он хоть раз действительно смеялся.

— Никогда не любил пастора Ларри, — сказал Спенсер. — И не понимаю, почему Эрни к нему тянуло, даже если это страшно бесило Бритту. Надеюсь, сегодня мы его не увидим.

Ребекка сказала:

— Может, его уже нет в церкви Святого Марка.

— О, думаю, он всё ещё там, — не согласился Бобби. — Ему сейчас, наверное, всего лет пятьдесят пять. И он не из тех харизматичных проповедников, которых церкви по всей стране интригами пытаются переманить.

— Даже если он не имел никакого отношения к тем телам, — сказал Спенсер, — в нём всё равно есть что-то изломанное.

Он коснулся своей шляпы-поркпай, словно отгоняя зло, как паломник касается святыни.

К концу сентября занятия в старшей школе Мейпл-Гроува шли уже месяц — вполне достаточно, чтобы большинство учителей успело решить: передавать знания ученикам есть занятие куда более тяжкое, чем следовало бы требовать от человеческого существа. После необъяснимого возбуждения, охватившего подростков по возвращении в школу, они уже свыклись с мыслью, что впереди ещё один год уныния, лишь прерываемого более частыми и более сильными гормональными позывами, чем год назад, и большинство этих позывов будет удовлетворяться с воображаемым партнёром. Учителя уже прибегали к учебным фильмам, назначали часы самостоятельной работы в библиотеке, устраивали сеансы молчаливого чтения и прочие уловки, выкраивая себе побольше времени, чтобы посасывать сигареты в учительской, пока курение где бы то ни было в здании ещё не запретили окончательно; когда же настанет тот трагический день, отдушины не останется никакой — разве что рецептурные препараты или капитуляция перед той или иной степенью безумия.

Той осенней ночью было прохладно, но не холодно, безветренно, но не совсем тихо. По улицам, залитым светом фонарей, полз густой туман. В этой ослепляющей мгле большинство водителей вели машины и грузовики куда медленнее разрешённой скорости, но кое-кто из безрассудных мчался прямо в пустоту с убеждением, что избыток алкоголя защищает не хуже кевларового бронежилета, или с верой, что Господь бережёт дураков.

По понедельникам в пиццерии «У Адорно» никогда не бывало особенно многолюдно, потому что здесь, в глубинке, люди, у которых водились деньги на рестораны, тратили их со среды по воскресенье. Несколько кабинок были заняты, но столики в центре зала пустовали. Время от времени кто-нибудь заходил забрать заказанную еду навынос.

Большая фреска создавала итальянский антураж — от Пизанской башни до чего-то такого, что вполне могло быть писсуаром. Ещё год назад тут стоял музыкальный автомат, но мистер Адорно разлюбил современную музыку. Теперь из динамиков бесплатно лились голоса каких-то типов по имени Дин Мартин, Джулиус Ла Роза и Ал Мартино. Амиго старались их не слушать, потому что, полюби они таких певцов, могли бы увязнуть в ботанстве ещё глубже — так глубоко, что уже не выбрались бы. Зато, когда сюда забредали другие подростки, эта музыка действовала на них как распятие на вампиров, и они спешно ретировались, пока кто-нибудь не попробовал вбить им в сердце кол.

Бобби-Шэм и Эрни сидели на одном диванчике в своей кабинке, а Спенсер — на противоположном. На столе между ними стояли три кока-колы на подставках в тон и большая пицца с сыром и пепперони, которую они делили на троих.

Для амиго это место было убежищем, потому что мистер Адорно не желал терпеть худшие проявления подросткового поведения; поэтому, если ты был из ребятни, годной для одной из крутых компаний, и искал место для тусовки, ты шёл в пиццерию «У Пита» или в бургерную «У Роско» с автораздачей — они находились на другом конце города, подальше от «У Адорно». Здесь никто никого не задирал, не дразнил, не высмеивал и не презирал, потому что основными посетителями были взрослые, а те дети, что приходили сюда, были изгоями, гиками и лузерами, которые просто хотели жить сами и давать жить другим.

Амиго, всем по четырнадцать лет, только начали первый год старшей школы, вырвавшись из чистилища средней. Познакомились они в июле. Осознав, что все происходят из невозможных семей и остро чувствуют чужую боль в эпоху, когда причинять эту боль было популярнейшим спортом, они быстро сплотились. Все трое хотели служить в Корпусе морской пехоты. Если морпехи их не возьмут — тогда стать астронавтами. Если и астронавтами не выйдет — то прославленными сценическими фокусниками или, может быть, карточными счётчиками, которые обирают казино на миллионы долларов. А если ни одна из этих дорог не откроется, всегда нужны продавцы автомобилей, а машины — это круто. Они сходились на том, что не хотят ни в колледж, ни быть шестерёнками в какой-нибудь огромной корпорации; если всё же судьба толкнёт их к одному из этих исходов, тогда им придётся выиграть в лотерею как минимум сто пятьдесят миллионов долларов после вычета налогов и поделить выигрыш. А потом купить «У Адорно» — не ради прибыли, а просто чтобы у них всегда было идеальное место для зависания.

Тем сентябрьским вечером они спорили, кто победил бы в схватке — Терминатор или чудовище из фильма «Чужие», — когда дверь пиццерии распахнулась и внутрь вместе с клубами холодного тумана вошла Ребекка Крейн. Тогда они ещё не знали её имени и, по правде говоря, сперва почти не обратили на неё внимания.

Они были мальчишками, которым нравились девочки, хотя девочки их немного пугали. Вообще-то сильно. Очень сильно. Они надеялись это перерасти и со временем стать уверенными в себе рядом с противоположным полом. Однако уже успели признаться друг другу, что, скорее всего, проживут жизнь без пары, умрут в одиночестве и будут найдены чужими людьми лишь через несколько недель после смерти — в состоянии ужасающего разложения.

Ребекка оделась не для того, чтобы привлекать мальчиков. Насмотревшись на свою помешанную на мужчинах мать, а также на бабушку с дедушкой с их жутковатой войной насмерть в режиме сюсю-мусю, она решила пройти по жизни такой же асексуальной, как простейшее, даже без надежды размножиться амёбным делением. На ней были армейские ботинки, мешковатые камуфляжные штаны, чёрная толстовка и мягкая непромокаемая парусиновая шляпа с широкими полями — вроде тех, что носят исследователи, пробираясь сквозь джунгли под вечным дождём. Лицо её было белым, как у существа, живущего под камнем, потому что она наложила сценический грим — такой, какой нужен актёрам, играющим призраков в постановках по «Рождественской песни» или по какому-нибудь произведению По.