Эрни спросил:

— А как же я? Какие у меня неврозы?

— Никаких. Ты самая добрая и самая простая душа на свете. Твои воспоминания не окрашены отрицательными чувствами. Но ты позволил себе стать маменькиным сынком — а мама у тебя, надо сказать, очень скверная. Тебе нужно уехать от неё и держаться подальше. Продай дом, уезжай из Мейпл-Гроува, живи рядом со своими амиго и пиши свои чудесные песни.

Эрни спросил:

— А ты будешь приезжать в гости? Только, может, не в виде лошади — по крайней мере, не такой большой. Это было бы неловко. Может, птицей?

— Ни у меня, ни у Беты нет власти над нашими аватарами за пределами того места, где мы выросли, — с сожалением сказала лошадь. — Но если время от времени тебе будет приходить эмодзи с улыбающимся грибом, ты поймёшь, кто его прислал.

Ребекка подошла к лошади ближе и провела рукой по её великолепной шее.

— Почему ты говоришь о себе «я» и «мне», а Бета — «мы» и «нас»?

— Бета — фашистско-коммунистический гриб, ратующий за коллективизм. А я — гриб, глубоко уважающий свободу. Мы ещё долго будем бороться за Мейпл-Гроув — ещё одна причина, почему вам не стоит здесь оставаться. Бета будет разрушительной. Хотя я сделаю всё возможное, чтобы быть созидательной, я, несомненно, тоже буду ошибаться. Мой мозг весит не две с половиной тонны, как полагают в институте, а две и одну треть. Мы растём медленно. Мне неловко это говорить, но пройдёт ещё двести шестьдесят лет, прежде чем мой мозг достигнет двух с половиной тонн. Полагаю, до сих пор я поступала правильно, сделав этот город свободным от преступности, но, поскольку мой мозг ещё не так велик, как следовало бы, я подозреваю, что внушила жителям последнего квартала Харриет-Нелсон-лейн слишком сильное чувство общности.

— Возможно, ты и права, — сказал Бобби.

— Однако, — заверила Альфу Ребекка, — в целом ты проделала великолепную работу.

— Потрясающую работу, — одновременно сказали Спенсер и Бобби.

— Никто не смог бы сделать лучше, — сказал Эрни.

Лошадь склонила голову, смущённая похвалой.

— Ох, да ладно.

Ребекка взяла из вазы с фруктами на кухонном островке яблоко и протянула его лошади.

Чем бы ни питалась Альфа, яблоками она не питалась, и через аватар не ела. Однако амиго и гриб понимали, что этот жест символизировал многое — в сущности, слишком многое, чтобы пускаться в перечисление так поздно, на этом этапе истории. Достаточно сказать, что лошадь, которая не была лошадью, съела яблоко, которое определённо было яблоком. Больше фруктов из вазы Ребекка брать не стала, потому что одного символического яблока вполне хватило, чтобы выразить то, что она хотела.

Казалось, это был идеальный момент, чтобы встать по бокам от лошади и обнять её на прощание, после чего она снова превратилась бы в грибную слизь и ушла бы обратно к Альфе через сливное отверстие в раковине.

Очевидно, это всё же не был идеальный момент, потому что лошади ещё было что сказать.

— Дорогие мои друзья, если вы задержитесь в городе дольше завтрашнего дня, Бета может найти способ вам навредить. Она всё время что-то замышляет. Бета стала злой восемь тысяч лет назад, и вряд ли она запишется на программу исправления злых грибов. К тому же никакой программы исправления злых грибов вообще не существует. Я смогу удерживать вас в безопасности в течение двадцати четырёх часов, и это всё, в чём я могу быть уверена. Прекрасно поужинайте в «У Адорно» и хорошо выспитесь в мотор-отеле «Раскидистые дубы», но к завтрашнему дню, самое позднее после обеда, уносите отсюда ноги. Я уже дала институту средство от смертоносного грибка на пальцах ног, которым Бета их заразила, но никогда не знаешь, что она выкинет дальше.

Теперь амиго встали по бокам от лошади и обняли её. Великолепный конский аватар снова превратился в грибную слизь и ушёл к Альфе через сливное отверстие в раковине, оставив друзей эмоционально опустошёнными.

Эрни предложил им переночевать здесь, а не в мотеле. Спален у него хватало на всех.

Благодаря этому они могли пойти в «У Адорно» пешком, как когда-то часто ходили по живописным улицам Мейпл-Гроува в те времена, когда были юными ботанами. И чтобы они могли сполна насладиться красотой города, по-прежнему стоял день, всё было залито золотым светом, а викторианская архитектура домов внушала успокаивающее чувство устойчивости и неподвластности времени.

Шестнадцать месяцев спустя, в Южной Калифорнии, солнце всходило и заходило в точности так, как и предписывали астрономические таблицы вращения Земли вокруг своей оси и её обращения вокруг Солнца. К тому Дню благодарения в жизни амиго всё пришло в норму. Поздним утром Эрни и Спенсер поехали к дому Ребекки и Бобби, где собирались провести день, готовя праздничный ужин. Все четверо жили в десяти минутах друг от друга.

На сей раз никто из тех, кто следил за их историей, не должен ждать ни чудовищ какого бы то ни было рода, ни хоть сколько-нибудь серьёзной драмы жизни и смерти. Теперь это их не занимает, ибо они — из числа тех счастливцев, кто пережил чудовищ своего детства и добрался до такого места в жизни, где можно быть собой, ничего никому не объясняя, где можно знать себя и не падать духом от этого знания.

Великий романист Томас Харди, которого мы уже цитировали, вряд ли нашёл бы много материала в этом простом собрании, хотя у него было доброе, щедрое сердце, позволявшее ему ценить дружбу и ту радость, которую можно найти в самых обычных вещах. Прах Томаса Харди поместили в Уголке поэтов Вестминстерского аббатства, но его сердце было похоронено в Дорсетшире — среди тех пейзажей и тех людей, которых он прославил в своих книгах.

Роберт Шэмрок — Бобби-Шэм — однажды будет похоронен только в одном месте. И это будет не Мейпл-Гроув. Амиго рассчитывали прожить ещё многие десятилетия, но, вдохновившись некоторыми жителями последнего квартала Харриет-Нелсон-лейн, они купили достаточно могильных участков, чтобы хватило и им, и тем любимым людям, с которыми им ещё предстояло связать свою жизнь в грядущие годы.

Всё детство и юность они страшились возвращаться домой в темноте — в дома, где с ними никто не жил или где те, кто жил рядом, были им не ближе, чем безымянный одинокий человек, встреченный на продуваемой ветром равнине или ночью на причале в каком-нибудь порту на другом краю света. Дружба — одна из форм любви, и даже в те ночи, когда кто-то из амиго остаётся один, он всё равно живёт в свете их дружбы. В конце наших дней в этом мире каждый из нас идёт домой в потёмках — к тому, чего не может знать. Мысль об этом пути страшна, но если мы любили и были любимы, мы уходим не в одиночку. Мы уходим, унося с собой память о свете и о тех, кто делил его с нами, и, если наша надежда не напрасна, мы переходим из света в свет. Видите? Никаких чудовищ.