— Это одно из первых мест, куда они полезут, — возразил Спенсер. — Особенно если решат, что ошиблись, объявив его мёртвым, и что, может быть, он жив и сам ушёл из больницы.

Ребекка ни капли не сомневалась в своей правоте, потому что снималась в фильмах и сериалах с чудовищно неправдоподобными сюжетными поворотами, которые, однако же, зрители принимали на ура. Ласковый ветерок трепал её каштановый парик, косые лучи солнца превращали в драгоценные камни её голубые глаза за фальшивыми очками, а она говорила:

— Если они и придут к нему домой, это будет быстрый осмотр: покричат его имя, заглянут в комнаты. Искать в старом дорожном сундуке или в морозильнике никто не станет.

В ужасе Спенсер сказал:

— Мы не можем запихнуть Эрни в морозильник.

— Можем, если выключим его из розетки, выбросим всё, что там лежит, и зафиксируем защёлку в открытом положении, чтобы он мог легко выбраться, если вернётся… ну… оттуда, где бы он сейчас ни был.

Учитывая, что Спенсер был художником-авангардистом, которого критики превозносили за создание непостижимых образов уникальной и нередко отвратительной природы, его узколобость по части морозильника выглядела довольно неожиданно.

— Нет. Я не стану участвовать в том, чтобы совать Эрни в морозильник.

— Тогда задвинем его под кровать, — сказала Ребекка.

— Или поставим в кладовке для швабр и чем-нибудь подопрём, чтобы не вывалился, — сказал Бобби.

— Или уложим в ванну в гостевой комнате и задёрнем занавеску, — предложила Ребекка.

— Или усадим в углу на чердаке и навалим перед ним барахла, — сказал Бобби.

— Нет, нет, нет, — возразил Спенсер. — Сейчас лето. На чердаке будет жарко, очень жарко.

— Спенсер, пойми, Эрни не в коме, — сказала Ребекка. — Он даже не дышит. Ему всё равно, жарко там или нет. Он в каком-то анабиозе. Мы уже такое видели.

— Видели? Когда? Когда мы видели человека не просто в коме, а в анабиозе?

— Тогда, давно, — сказал Бобби. — Ребекка права. Я почти помню. Там лежал не один человек. Восемь или даже десять. На спине, рядком по полу. Это ведь было в подвале?

— В церковном подвале, — вспомнила Ребекка.

Спенсер побледнел.

— Только скажите, что это была не Церковь Священного Эротического Откровения.

— Нет, не она, — сказал Бобби. — Это было…

— На углу Каннингем-авеню и Уинклер-стрит, — сказала Ребекка.

— Святого Марка, — сказал Спенсер. Его глаза расширились, словно он пробуждался от долгого сна. — Лютеранская церковь. Десять тел на полу, бок о бок. Но что мы там вообще делали? Никто из нас не лютеранин.

— Когда Эрни было двенадцать, — сказала Ребекка, — он начал ходить на службы в церковь Святого Марка просто чтобы досадить матери. И продолжал туда ходить, когда мы уже были амиго.

— Он же пел в церковном хоре, — вспомнил Бобби. — Бритту это бесило до чёртиков.

Они стояли на больничной парковке, глядя друг на друга во все глаза и ожидая, что источенная молью шерсть их воспоминаний наконец будет залатана до конца. Но никакие новые подробности к ним не вернулись. В их памяти по-прежнему было больше дыр, чем ткани.

— Бритта, — сказал Спенсер. — Вот ещё одна проблема. Она может оказаться распорядительницей наследства Эрни, а если и нет, вполне способна вести себя так, будто это именно она. Завтра она наверняка туда поедет, если уже не поехала.

— Кто бы ни распоряжался наследством, — сказал Бобби, — быстро всё равно ничего не решится, особенно если Эрни исчез. Прятать его там всё же безопаснее, чем где бы то ни было ещё. Мы сумеем засунуть его туда, где никто не найдёт.

Ребекка оглядела больничный комплекс — столь же гладкий и нетрадиционный по архитектуре, как музей с бездонным бюджетом, в котором собрали самое занудное современное искусство. Позади него возвышался Институт Кеппелуайта — угрожающий и своими размерами, и стилем, будто архитектор нарочно стремился возвести такое здание, чтобы внушить местным суеверную оторопь и отбить у них всякое желание слишком уж интересоваться тем, что происходит за его стенами.

А на противоположной стороне улицы, ровно в ста восьмидесяти градусах от этих построек, лежал жилой квартал, почти такой же, как и остальные в Мейпл-Гроуве. Викторианские дома, с редкими георгианскими особняками, содержались в безупречном порядке. Жилища тонули в тени дубов и ив, платанов, которые осенью оденутся в ярко-жёлтое; деревья были пышные и идеально сформированные, словно треть всех работающих в этом городе трудились арбористами.

Ребекка вдруг поняла, что Мейпл-Гроув примечателен не только своей открыточной безупречностью. Это место было нереальным. Да, когда амиго росли здесь, город уже тогда был необычайно красив, но теперь он дозрел до состояния, в котором напоминал идеальную среду диснеевского тематического парка. Стоило остановиться и задуматься о том, насколько неправдоподобно это совершенство, — и эта безупречная миловидность казалась по-своему не менее жуткой, чем институт. Будто Кеппелуайты выбрали это странное место для своего проекта не только из-за дешёвой земли, низкой преступности и чистого воздуха, но ещё и потому, что здесь сходилась какая-то непонятная сила обновления.

— Ты это чувствуешь? — спросил Спенсер.

Ветер донёс соблазнительный запах стейков, жарящихся на угольном гриле.

— В этом месте… есть сознание, — сказал Спенсер.

— Здесь и правда что-то есть, — согласилась она, хотя не смогла подобрать к этому слова — по крайней мере, не того слова, которое употребил он.

— У кого есть сознание? — спросил Бобби.

Спенсер обмахнулся шляпой.

— Не у кого. У чего. Не у людей. У самого места. Или у чего-то такого.

— Я не понимаю, что это значит, — сказал Бобби.

— Я тоже, — ответил Спенсер, снова надевая шляпу. — Но, кажется, когда-то понимал.

— Посмотрите на машины, — сказала Ребекка, оглядывая автомобили вокруг. — Они все выглядят так, словно их час назад вымыли и отполировали.

— Так всегда было? — удивился Бобби.

— Сейчас это заметнее, чем тогда, хотя и раньше здесь тоже было что-то в этом роде, — сказал Спенсер, который, наверное, выразил бы свои чувства лучше, если бы мог их нарисовать.

— В книгах и фильмах, — сказал Бобби, — люди, которые натыкаются на странный город или возвращаются в него и понимают, что с этим местом что-то не так, обычно заканчивают мёртвыми.

Все трое амиго одновременно повернулись и уставились на Эрни в прокатной машине: бледное лицо прижато к стеклу, вид такой же бесчувственный, как у падали.

— Не все они заканчивают мёртвыми, — возразила Ребекка. — Ни «Визг», ни оба его продолжения заканчиваются не так.

Может, именно страх превратил лицо Бобби, обычно годное для главной роли, в лицо лучшего друга героя, которого играет актёр второго плана, заранее обречённый мыслями о смерти и вряд ли доживающий до второго акта.

— Во всех трёх фильмах «Визг» в живых оставался только один человек, и это всегда была ты.

Она положила руку ему на плечо.

— Спасибо, что назвал их «фильмами».

— Я не сноб.

— Искусство есть искусство есть искусство, как бы оно ни было упаковано, — сказал Спенсер, несомненно желая поддержать разговор в правильном духе. — Если мы и правда собираемся засунуть Эрни в морозильник или куда-то ещё, лучше поторопиться, пока его не начали искать.

Они уехали колонной из трёх машин.

Ребекка смело въехала на подъездную дорожку у дома Эрни, а Спенсер и Бобби предусмотрительно оставили свои машины в полуквартале отсюда.

Дом Эрни Хернишена, двухэтажный викторианский особняк, высился с той горделивостью, с какой идёт под всеми парусами фрегат; на нём было столько вычурной резьбы и декоративных деталей, что, будь это корабль в море, он бы затонул. Гараж стоял отдельно, но Бобби и Спенсер сумели пронести своего амиго за дом и ввести через кухонную дверь, которую Ребекка отперла одним из ключей на связке, найденной в кармане куртки Эрни. Живые изгороди здесь были такие высокие, а деревья так густо покрыты листвой, что никто из соседей не мог бы заметить их, пока они занимались своим подозрительным делом.