Амиго вновь погрузились в остекленелое молчание.

— Камеры на парковке не захватывали тот автомобиль, в который усадили этого вашего Ральфа, — сказала Бритта.

Спенсер знал уже достаточно, чтобы не улыбаться.

— Полиция — при её уровне ей не то что расследования вести, ей бы даже регулировщиками на переходе не работать — утверждает, что врачи, возможно, ошиблись с диагнозом моего сына. Возможно, он жив и просто куда-то ушёл в состоянии фуги.

— Такое бывает, — заверил её Бобби.

Бритта пригвоздила его своим взглядом-шпилькой.

— Мне сообщили, что в случае пропажи человека я обязана ждать сорок восемь часов. И только если Эрнест по-прежнему будет числиться пропавшим, тогда они начнут поиски.

— Ну, может быть, Ребекка, Спенсер и я могли бы его поискать.

— Будьте добры, просветите меня, каким образом вы собираетесь это делать, мистер Шэм.

— Ну, знаете, мы могли бы поездить по городу, посмотреть, не бродит ли он где-нибудь. Нам ведь тоже не всё равно. Мы для того и проделали весь этот путь — чтобы увидеться с ним.

— Поездить по городу.

— Да, мэм.

Она приподняла подбородок, словно так ей было удобнее смотреть на него сверху вниз.

— В тех книгах, которые вы написали и желали бы именовать «романами», события, которые вы, полагаю, называете «сюжетом», столь же перезрелы, как и нынешняя ситуация. Не так ли?

— Ну, может быть, в каком-то смысле, не знаю.

— Следовательно, надо полагать, рассматривая эту нелепую ситуацию, вы пускаете слюни от возбуждения при мысли о возможности сделать из неё так называемый роман.

— Когда меня захватывает идея романа, я, вообще-то, не пускаю слюни.

— Надо думать, вам виднее. И всё же, набравшись стойкости прочесть кое-что из вами написанного, я хочу задать вам вопрос — если вы не возражаете.

— Не возражаю.

— Мне не нужен поспешный ответ. Я хочу, чтобы вы ушли и обдумали это так глубоко, как только вообще способны думать. Я полагаю, любой ваш ответ будет захватывающе интересен, но самым показательным, несомненно, станет тот, ради которого вы надорвёте весь свой ум. Что такое литература? Вы понимаете вопрос?

— Вы хотите знать, что такое литература.

— О, я знаю, что это такое. Мне интересно, что вы ею считаете. Вот это было бы для меня по-настоящему любопытно.

— Я к вам ещё вернусь, — сказал Бобби.

— И ещё одно. Это относится ко всем троим. Если вы забрали тело Эрнеста — моего дорогого мальчика, плод моего чрева — чтобы использовать его в каком-нибудь сатанинском ритуале или предать христианскому погребению, в любом из этих случаев я уничтожу вас всех.

— Да, мэм.

Она встретилась взглядом с каждым по очереди. Когда настал черёд Спенсера, он ждал, что превратится в лёд или в камень, но всё же пережил этот взгляд.

— А теперь, хотя вашему племени, вероятно, и непостижимо, зачем кому-то понадобилось бы получать образование, — сказала Бритта, — в колледже идут летние занятия. Мне выпало приводить эти глупые юные умы в состояние чуть менее абсурдное, чем то, в котором они пребывают сейчас. Помните моё предупреждение и ведите себя соответственно.

Когда Бритта пошла прочь, её пелерина взметнулась, как крылья летучей мыши, хотя день стоял безветренный.

— Как Эрни умудрился вырасти таким хорошим? — спросила Ребекка.

— Доброта была лучшим оружием, какое у него было, — сказал Бобби.

Спенсер взглянул на небо. Когда они вышли из закусочной, оно было ясным и солнечным. После встречи с Бриттой ему уже чудилось, будто над горизонтом вот-вот вздуется прилив тёмных туч, но небо всё ещё оставалось ясным и солнечным. Впрочем, долго солнечным ему не быть. Бритта ещё вернётся, и когда это случится, она явится в сопровождении грозовых туч и летающих обезьян.

В компании своих амиго Ребекка стояла перед сиденьем у окна в состоянии тревоги и острого смятения. Эрни Хернишена под крышкой не было. Не было там и никого другого по имени Эрни, с фамилией Хернишен или какой-либо иной. Внутри лежали только одеяла, из которых Бобби и Спенсер устроили постель для друга.

Будь Эрни в коме, в состоянии анабиоза или мёртв, сама мысль о том, что они могли его потерять, казалась немыслимой. Однако немыслимое — не синоним невозможного. Им пришлось признать факт: меньше чем за четырнадцать часов Эрни исчез. Разумеется, он мог быть где-то в доме, оживший, занятый приготовлением сэндвича с ветчиной или сочинением очередной песни, чтобы досадить матери.

Поскольку Бритта была в колледже и прилежно превращала молодых студентов в психопатов, риск, что кто-то застанет их здесь, был меньше. И всё же они чувствовали: обыскать дом нужно как можно скорее.

Хотя дело пошло бы быстрее, если бы они разделились, они держались вместе. Никому не требовалось вслух произносить то, о чём думали все трое: где-то в доме они могли столкнуться с Уэйном Луисом Хорнфлаем, а если не с ним, то, возможно, с чем-то ещё более тревожным, и в таком случае в численном превосходстве должна была быть хоть какая-то безопасность.

Не найдя никого ни на втором, ни на первом этаже, они подошли к подвалу. Бобби заранее включил свет выключателем на кухне, открыл дверь, увидел, что лежит на площадке лестницы, и сказал:

— Это что ещё за дрянь?

Масса размером с буханку мясного рулета дрянью в буквальном смысле не была, да и выглядела куда омерзительнее фекалий. Пёстрая, тёмно-буро-зелёно-жёлтая, пульсирующая, как живой студень, покрытая чем-то вроде мокнущих язв, эта штука была усеяна неровным узором бледных, дюйма по два длиной, дрожащих отростков, напоминавших тычинки с пестиками в сердцевине некоторых цветов, хотя — уточним на всякий случай — ни приятного аромата, ни услады для глаз, как у цветов, у неё не было и в помине.

Ребекка и Спенсер, столпившись в дверном проёме рядом с Бобби, тоже взглянули на то, что так его отвратило. Отвращение, недоумение и страх у них были ничуть не меньше, чем у их амиго.

— Оно движется, — сказал Спенсер. — Правда ведь движется?

— Медленно, как улитка, — сказала Ребекка.

— Значит, оно живое? — спросил Спенсер.

— Если это и есть жизнь, то не такая, какой мы её знаем, — сказал Бобби.

— Во имя всего святого, что это такое? — спросил Спенсер дрожащим от страха голосом.

— Бог к этому не имеет никакого отношения, — заявила Ребекка.

— Чего оно хочет, куда ползёт и что всё это значит? — спросил Спенсер.

— Разве не те же самые вопросы мы все задаём о собственном существовании? — откликнулся Бобби.

Ребекка поняла, что он имеет в виду.

— Значит, может, это и есть жизнь, какой мы её знаем. В некотором роде.

— Мы же не обязаны обыскивать подвал, — сказал Спенсер.

— Нет, обязаны, — возразила Ребекка.

— Ради Эрни. Чтобы найти Эрни, — сказал Бобби.

— Может, его там и не будет, — сказал Спенсер.

— О, он там будет, — сказал Бобби.

— Что-то утащило его туда, — сказала Ребекка.

— С чего ты так уверена? — спросил Спенсер.

— Такая сцена была в каждом сценарии, который мне присылали после «Визжи во всю, визжи ещё громче», и который я отвергала.

— Спенсер, а это у тебя что? — спросил Бобби.

— Оружие. Скалка. Лежала на столе.

— Ты серьёзно? — сказала Ребекка.

— Эй, у нас нет пистолета. А это хоть что-то, — с обидой сказал Спенсер.

Вероятно, теперь вы уже понимаете, что имелось в виду раньше, когда речь шла о том, как утомляют многочисленные авторские ремарки в длинном разговоре, состоящем из коротких реплик, особенно когда не так уж важно, кто именно что сказал. Нельзя позволить, чтобы это отвлечение продолжалось, и впредь будет предпринята попытка свести такие ремарки к минимуму.

Призвав в себе внутреннюю Хезер Эшмонт, Ребекка сказала:

— За мной.