— Только не наступи на эту штуку.
— С чего бы мне на неё наступать?
— Я просто говорю.
— Мне не нравится, что она у нас за спиной.
— Да расслабься. Оно слишком медленное, чтобы рыпнуться.
— Может, оно притворяется медленным.
— Не притворяется. Это что-то вроде слизняка.
— А может, у него есть крылья.
— Ты видел крылья?
— Это ещё что за чертовщина?
— Что именно?
— Вон там впереди. Ползёт по стене.
— Ещё одно. Поменьше.
— Размером со Spam.
— Чего?
— Примерно как буханка Spam, только что вынутая из банки.
— Больше я Spam есть не буду.
— Вон ещё одно, на две ступеньки ниже.
— Ага, слева. Надо обойти его как можно правее.
— Давайте вернёмся и возьмём факелы.
— У нас и так света хватает.
— Да нет, не для этого. Чтобы поджарить этих тварей.
— Сосредоточьтесь. Найти Эрни. Вытащить его отсюда.
Первая камера подвала, техническое помещение, содержала газовую печь, систему умягчения воды и электрические щиты. Это была именно та комната, которая создавала нужную атмосферу и навевала жуть, но всё-таки не та, где кто-нибудь умирает ужасной смертью. Однако она живо напомнила Ребекке комнату, которая бывает как раз перед той самой, где кто-нибудь умирает ужасной смертью.
На бетонном полу восемь дрожащих комков, похожих на те, что лежали на лестнице, выстроились цепочкой к двери одной из трёх больших кладовых, набитых припасами на конец света. Самая крупная масса, размером примерно с двухфунтовый контейнер тофу, с трудом ползла во главе этой процессии. Те, что, казалось, совершали за ней паломничество, в основном были от трети до половины её величины, хотя некоторые едва тянули на небольшие подтёки.
В очередной миг озарения — правда, куда менее значительный, чем прежние, — Ребекка сказала:
— Это сброшенные оболочки, — и остановилась.
— Оболочки? — спросил Бобби, тоже останавливаясь за её спиной. — Какие ещё оболочки?
— Тот, кто прошёл здесь, линял. Эта дрянь отваливалась по пути.
Спенсер поднял скалку. По-видимому, одна из тех цепочек образов, с помощью которых художники осмысляют мир, промелькнула у него в голове и по зрительным ассоциациям привела к выводу.
— Значит, эта тварь большая.
— Больше, чем куски, которые от неё отвалились, но не обязательно огромная, — сказала Ребекка.
— О нет, она будет именно огромной. Здоровенной. Громадной. Не надо себя обманывать.
Бобби согласился со Спенсером.
— Она была достаточно большой, чтобы вытащить Эрни из сиденья у окна и унести сюда.
— У меня ощущение дежавю, — сказала Ребекка. — Как будто мы уже попадали в такие ситуации. С какими-то ползучими тварями вроде этих.
Трое амиго стояли в конце процессии ползущих оболочек и смотрели на закрытую дверь, к которой те упорно направлялись, без сомнения желая снова слиться с той основной массой, от которой когда-то отслоились. Это мог бы быть трогательный и нежный момент, если бы перед ними были потерявшиеся щенки, ищущие мать, но это были не щенки, и потому зрелище оставалось странным, тревожным и слегка тошнотворным.
Глядя на три кладовые Армагеддона, Ребекка подумала, что Эрни может находиться за стальной дверью слева или за стальной дверью справа, а вовсе не за центральной дверью, к которой ползли оболочки. Однако ни истории, ни реальный мир так не работают: открывать всегда приходится ту дверь, которую больше всего боишься открыть.
— Давайте, — сказала она, обходя мучительно медленные оболочки и подходя к двери.
Спенсер предложил просто постучать и посмотреть, что будет.
Из своего опыта пребывания в роли Хезер Эшмонт Ребекка знала: если за дверью её поджидает громадное чудовище, оно не выдаст себя раньше времени приглашением войти или репликой Тут никого нет, кроме нас, цыпляток. Поэтому она не стала смущать амиго замечанием по поводу его предложения. Она взялась за ручку, глубоко вдохнула и открыла дверь.
Свет загорелся автоматически. Ребекка переступила порог.
Эрни лежал лицом вверх на столешнице массивного разделочного островка с ящиками, под вентиляционной решёткой на потолке. На лице у него всё ещё держался румянец румян и лёгкий слой помады, который Ребекка нанесла, чтобы он не выглядел мёртвым, когда его вывозили из больницы. Без шляпы-поркпай и тёмных очков он уже никого не мог бы обмануть — он выглядел как труп на катафалке. Он не дышал. Ребекка подняла его руку, покачала её туда-сюда, и та двигалась свободно; трупное окоченение, которое давно уже должно было наступить, так и не наступило. К этому времени, будь он действительно мёртв, от него уже должен был бы исходить неприятный запах, но никакого запаха не было вовсе. Он не был мёртв. Однако, когда она взяла его за запястье и попыталась нащупать пульс, его тоже не оказалось.
Ни одно чудовище не маячило в проходе между центральным островком и стенами, заставленными полками с пятилитровыми банками сушёных продуктов. Какое бы гротескное создание ни вытащило Эрни из сиденья у окна и ни принесло его сюда, оно выполнило свою задачу и ушло, не выказав, по всей видимости, ни малейшего внимания к дрожащим сброшенным оболочкам, которые так пронзительно жаждали воссоединиться со своей материнской массой. Как и у детей в неблагополучных человеческих семьях, у сброшенных отпрысков чудовищ, похоже, всё складывалось не лучше.
— Надо вытащить Эрни отсюда, — сказала Ребекка, — пока за ним не вернулось что-нибудь ещё.
Они подтянули Эрни к краю и усадили так, что ноги свесились со столешницы.
— Я возьму, — сказал Бобби и забросил амиго себе на плечо, как пожарный.
К тому времени, как амиго вернулись в техническое помещение, оболочки уже свернули к двери слева. Возможно, за ней и впрямь что-то ждало, а возможно, их жажда воссоединения так и осталась бы неудовлетворённой. Несмотря на возможность драматической и трогательной развязки в странствии этих оболочек, Ребекка не была эмоционально вовлечена настолько, чтобы задержаться и посмотреть.
Следуя за Бобби с его ношей, Спенсер вдруг остановился, повернулся и уставился на оболочки.
— Да! Я же писал такое! Они есть у меня в некоторых работах. Я никогда не знал, что это. Никто не знал, что это. Я и сейчас не знаю, что это, чёрт возьми, такое, но я это писал. Я это писал!
Спенсер был в таком восторге от того, что наконец обнаружил источник собственного вдохновения, что сиял, как возбуждённый ребёнок, внезапно попавший на устроенный в его честь сюрприз-вечеринку.
Ребекке не хотелось гасить этот огонь его радости, но она хлопнула его по спине, подгоняя:
— Двигайся, двигайся, двигайся. Шевели задницей, Пикассо.
В подвалах и без того лучше не задерживаться, особенно если где-то рядом может оказаться одиннадцатипалый психопат в маске, а уж тем более когда ты знаешь, что за одной из дверей скрывается линяющая слизистая тварь неизвестного происхождения — и явно не с добрыми намерениями. Ребекку всегда удручало, что столь многие видят угрозы там, где их нет, особенно когда их к этому подталкивает пропаганда, и при этом не замечают настоящей катастрофы, даже когда она уже несётся на них лавиной. Но ещё больше её поражало, что Спенсер, с его-то мрачным жизненным опытом, способен торчать в подвале и пялиться на оболочки, когда существо, которое их сбросило, в любую секунду может вырваться из тени, схватить его, впрыснуть в него свою чудовищно едкую желудочную кислоту и растворить его в себе за считаные секунды — если, конечно, эта тварь вообще действует именно так. А он стоял, медлил, заворожённый. Художники.
Когда за ними с визгом стальных петель распахнулась тяжёлая дверь, Ребекка от души влепила Спенсеру затрещину и крикнула:
— Бегом, бегом!
На протяжении всей этой сцены Бобби не останавливался ни на миг. Благословлённый — а может, проклятый — плодотворным воображением романиста, он был достаточно напуган, чтобы уже почти добраться до верха лестницы, несмотря на свою ношу.
