Обращаясь к Ребекке, Джиа сказала:

— Рада видеть, что ты перестала изображать Невесту Франкенштейна.

Мальчики тут же восстали против того, что прозвучало как одобрение новой Ребекки со стороны Джии:

— Мне нравилось, как ты выглядела раньше.

— Я любил, как ты выглядела раньше.

— Я обожал, как ты выглядела раньше.

Обращаясь к Ребекке, Джиа сказала:

— Они милые, но невозможные.

— Не такие уж невозможные, — сказала Ребекка. — Они ещё в процессе.

С явным восхищением Джиа сказала:

— Должна признать, ты подруга получше, чем была бы я.

— Они тоже хорошие друзья, — ответила Ребекка. — Лучшие. Просто время от времени им нужна доза торазина.

Когда Джиа ушла на кухню, Ребекка посмотрела на своих амиго с нежностью, которую они приняли за жалость, за подтверждение того, что с ними она покончила. Кое-кому из них хотелось заплакать, но, чтобы сохранить их достоинство, имена тех, у кого были слёзы на глазах, названы не будут, хотя это были все трое.

— Помните, я говорила вам, что со мной всегда нужно обращаться как с одним из парней?

Они смотрели на неё так, словно любой ответ, какой только мог бы сорваться у них с языка, повлёк бы катастрофические последствия.

— Помните, как вы все на это сразу согласились?

Они не были оленями на шоссе, и в них не били фары, но всякий, кто увидел бы их в этот момент, всё равно подумал бы именно об этой аналогии.

— Если вы не в состоянии ответить словами, — сказала Ребекка, — просто кивните, если подтверждаете, или покачайте головой, если не согласны.

Все трое кивнули.

— Хорошо. Отлично. Так вот, ничего не изменилось. Я по-прежнему одна из парней.

С явной неохотой они покачали головами.

— О нет, ещё как по-прежнему. Ничего не изменилось. Просто за какие-то два с небольшим месяца дружбы вы дали мне смелость быть самой собой. Я больше не боюсь иметь дело с теми мальчишками, которые прежде подкатывали ко мне так, будто я должна упасть на спину и позволить им делать что хотят.

Олени из этой аналогии вдруг залились краской — так, как не смог бы ни один настоящий олень.

— Благодаря вашей дружбе у меня появилась уверенность в себе. Из-за всех тех странных вещей, что мы пережили вместе, мой позвоночник из желе превратился в сталь. Если я могу противостоять Хорнфлаю, когда он держит за волосы отрезанную голову, то могу противостоять кому угодно — особенно когда вы рядом со мной. И я тоже даю силу вам. Я это знаю. Ладно, я выгляжу иначе, чем вчера, но я всё та же. Нам всем нужно взрослеть, но это не значит, что мы должны отдаляться друг от друга. Мы амиго и всегда ими будем.

Эрни первым обрёл голос.

— Но ты больше не ботан. Не такой ботан, как мы.

— Милый, не говори таких обидных вещей. Я тоже ботан. Ещё какой. Ботаны бывают самых разных видов и наружностей. Ботанство — это состояние души, внутреннее, а не внешнее. Некоторые люди — ботаны, но по одному виду этого никогда не скажешь. Им сначала нужно заговорить и попытаться поделиться с тобой своими интересами, своими мнениями, своими надеждами. Вот тогда и поймёшь.

Спенсер отнёсся к этому с сомнением.

— Внешность тут тоже играет роль. Достаточно посмотреть на Эрни, на Бобби и на меня — и любой сразу подумает: ботаны.

— Дело не в том, как вы выглядите, — настаивала Ребекка. — Дело в том, как вы одеваетесь, как причёсываетесь — или не причёсываетесь вовсе, — в том, что вам нравится и что не нравится, в том, что вы говорите. Ботанство — это хотеть правильных вещей — любви, дружбы, семьи, надежды, мира, справедливости, счастья, — но понятия не иметь, как их добиться. — И снова она посмотрела в глаза каждому из своих амиго по очереди. — Понятия не иметь, как их добиться. Но вместе мы учимся этому. Поодиночке у нас ничего не выйдет. Вы не сможете без меня. Я не смогу без вас. Вместе, и только вместе, мы придём туда, куда должны прийти. Мы станем теми людьми, какими хотим стать.

Незаметно подошла Джиа Адорно с подносом, на котором стояли четыре колы разных вкусов из автомата. Она долго молча смотрела на Ребекку. Потом, переставляя стаканы с подноса на стол, сказала:

— Этот круг — за счёт заведения.

Амиго поблагодарили её пылко, хотя и не слишком членораздельно. Пусть четыре бесплатных колы были и мелочью, жест этот их растрогал.

Джиа сказала:

— Вообще, только сегодня, всё, что будете пить дальше, бесплатно. — И мягко предупредила: — Но за пиццу и всё остальное платить всё равно придётся.

Когда официантка ушла к другим посетителям, Бобби сказал:

— Может, у нас получится.

Ребекка немного подождала, а затем нажала:

— Что именно?

— По-прежнему считать тебя одной из парней.

— И ботаном, — сказал Спенсер.

— И амиго, — добавил Эрни.

Бобби свёл всё воедино:

— Ботан-амиго-свой парень.

Ребекка осталась недовольна.

— «Может»?

— У нас получится, — сказал Эрни.

Спенсер согласился:

— Да у нас уже получается.

Ребекка улыбнулась.

— Я вас люблю, ребята.

Они все разом вздрогнули, словно были одним организмом, и Бобби сказал:

— Парни не говорят друг другу, что любят.

— Моя ошибка, — признала она. — Забудьте, что я это сказала. Отмотайте свои воспоминания назад и запишите поверх вот что: вы лучшая на свете чёртова шайка лузеров-недотёп, и я горжусь тем, что тусуюсь с вами.

Через стол они дали друг другу «пять».

Освежим в памяти: добившись кое-какого продвижения в своей мозговой атаке в павильоне парка Свободы и заметив Бритту, наблюдавшую за ними в бинокль, трое амиго услышали голос, сказавший, что следующую улику они найдут в больнице. Их охватило чувство неотложности, настоятельная потребность вспомнить, что произошло в мемориальной окружной больнице в День благодарения двадцать один год назад.

И вот теперь, этим тёплым летним днём, Спенсер вёл свой внедорожник Genesis к больнице, вспоминая воскресенье перед тем Днём благодарения, когда Ребекка, похожая на богиню, вышла из холодной ночи и вошла в «У Адорно». Тем временем кинозвезда и романистка на заднем сиденье пытались припомнить, куда они направились, едва оказавшись тогда, в тот давний праздничный день, внутри больницы. К тому моменту, когда они приехали в мемориальную окружную больницу, они были уверены лишь в одном: место, которое им нужно, находится где-то на третьем этаже.

Трое людей, рыщущих по больнице в поисках неизвестно чего, непременно привлекли бы нежелательное внимание — особенно если одна из них была знаменитой кинозвездой. Спенсер предложил правдоподобную легенду. Чтобы подготовиться, амиго сперва зашли в магазинчик подарков. В высоком холодильнике со стеклянной дверцей стояло несколько небольших цветочных композиций; Ребекка выбрала одну — с красными розами, белыми хризантемами и веточками папоротника. Среди фольгированных гелиевых шаров не было ни одного именного, но Спенсер взял шар с надписью «Господь меня поддерживает», решив, что именно с таким должен явиться самый безобидный посетитель, вовсе не собирающийся совать нос не в своё дело. Бобби-Шэм выбрал шар без слов — на нём была только улыбающаяся мордочка Кермита-лягушонка, самого обаятельного из маппетов.

Женщине за кассой было за шестьдесят; белые волосы тугими кудряшками, херувимское лицо, румяные щёки и такая лучезарная манера держаться, словно она была одной из тех дам из Welcome Wagon, что сидят у себя на кухне, потягивая херес, ждут появления новых соседей, чтобы приветствовать их подарочной корзиной от имени всех жильцов квартала и заодно втянуть в свою сеть пересудов.

— Ну вы только посмотрите на этих троих лапочек. Один ваш вид кого угодно, хоть самого больного и несчастного, заставит почувствовать себя лучше. Не хотите к этому всему ещё и говорящую открытку с пожеланием скорейшего выздоровления?