Мысль о том, что он может остаться единственным амиго, оказалась настолько невыносимой, что он отогнал её, втиснулся в разговор Ребекки и Бобби и вдруг услышал, как говорит сам:

— Эй, никто не превращается снизу вверх, от пальца ноги, в слизистую тварь. Они сказали, что эта болезнь — инфекция, вирус, что угодно — убила Олдуса Бломхоффа. Если бы это было не так и он превратился бы в чудовище, его пришлось бы куда-то увезти и спрятать, запереть, может быть, потом изучать. Так всегда делают с чудовищами. Но тогда медсёстры — три смены, да ещё куча других людей — знали бы, что на самом деле с ним произошло. Когда посвящённых так много, тайну не утаишь. И потом, как только бы они увидели, что Олдус меняется, они бы и Джима Джеймса с Бучем тоже увезли и спрятали. Пока Олдус не умер сегодня, все думали, что это просто странная инфекция, что-то такое, что можно лечить антибиотиками и обычными процедурами. Может, и сейчас так думают. Слизистая тварь, которая сбрасывает оболочку, — это отдельная история, а не какой-то парень, который проснулся утром со странным пальцем на ноге, а потом стал оборотнем.

Когда Спенсер закончил, его пассажиры сидели в изумлённом молчании, а потом Бобби сказал:

— В этом есть полный смысл. Но как ты так быстро сумел всё это представить?

— Да никак, — удивился самому себе Спенсер. — Оно просто вышло из меня словами… ну, примерно так же, как у других людей слова просто сами выливаются.

— Мы все сейчас под большим напряжением, — сказала Ребекка.

— Это ещё мягко сказано, — согласился Спенсер. — Я тут весь взмок.

После общего задумчивого молчания Бобби сказал Ребекке:

— Ты ведь не училась в колледже.

— Слава богу, нет. У меня ещё остался здравый смысл.

— Но ты читала «Чуму». Её читают только тогда, когда это требуют по программе, или когда хотят помучить себя.

— Я читала краткое изложение. Ты ведь тоже не учился в колледже.

— Слава богу, нет, — сказал он. — Я прочёл её, потому что был в скверном настроении и хотел себя помучить. А ты-то зачем читала краткое изложение?

Ребекка вздохнула.

— Мне предложили главную роль в экранизации. Студия переделала всё так, что чёрную чуму распространяли не блохи, которых переносят крысы, а заговор инопланетных захватчиков, тайно живших в Англии в 1665 году. Я должна была играть путешественницу во времени, которая отправляется в Лондон той эпохи, чтобы сорвать планы пришельцев. Но со сценарием были проблемы, режиссёра арестовали за то, что он держал лам для сексуальных утех, и проект похоронили.

Спенсеру казалось, что он без всякой цели сворачивает с улицы на улицу, никуда сознательно не направляясь, но, возможно, его бессознательное знало лучше. В квартале впереди от основания до шпиля возвышалась церковь Святого Марка. Она была похожа на тысячу других церквей, благородную дань священному. Ни одна тёмная туча не нависала над ней, и витражи не мерцали демоническим светом.

А вот пасторский дом, напротив, казался не менее зловещим, чем форпост в самой холодной области Ада, месте, где истребителей невинных целую вечность пытают всем подряд — от раскалённых клейм до серий телеситкома шестидесятых «Моя мама — машина». Спенсеру кирпичи его виделись глыбами мёрзлого мяса. Окна могли бы сойти за пустые глаза демонов, слепых к самому существованию Добра. Он легко мог вообразить, что подвал там наполнен кровью на глубину в десять тысяч футов, а в декабре коридоры украшают развешанные кишки, чтобы издевательски подражать рождественскому остролисту. Если этот ненавистный дом излучал зло — а он излучал, — значит, это пастор Ларри испускал частицы тёмной энергии, столь же смертоносные, как те, что исходят от делящегося элемента под названием плутоний, пропитывая ими стены и распыляя их по Мейпл-Гроуву, мутируя всё, с чем они соприкасались. Поскольку рисовать Спенсер не умел, решись он написать этот дом на большом холсте, ему пришлось бы войти в состояние фуги и изобразить его символическими формами и цветами, а этого он боялся, опасаясь, что всякий посетитель, которому случится взглянуть на картину, умрёт. Возможно, из-за внезапного и яркого краха его семьи, случившегося, когда ему было четырнадцать, Спенсер и впрямь часто проявлял склонность к чрезмерной драматизации событий.

Сидя во внедорожнике Genesis на общественной парковке рядом со зданием суда, через улицу от пасторского дома, Бобби и Ребекка видели это жилище куда менее зловещим, чем Спенсер. Для них это был просто обычный кирпичный дом со сланцевой крышей и белой отделкой. Но, зная то, что они знали о пасторе Ларри, именно эта обыденность и пробирала их до костей.

— Больше двадцати лет назад Хорнфлай сказал, что пастор Ларри ненавидит человечество и считает, что Землю можно спасти только тогда, когда на свете не останется людей, — сказала Ребекка. — Теперь мы знаем, что его брат, Олдус, был генеральным директором и главным научным сотрудником института. Какого чёрта мы всё ещё сидим здесь? Почему мы не там, в этом доме, не пьём чай с преподобным, чай, чай и ещё чай, и ещё чёртов чай, пока он уже не сможет вынести ни капли чая, пока одна мысль о новом чае не начнёт приводить его в ужас и он не расскажет нам всё, что знает?

Спенсер был почти уверен, что под словом «чай» Ребекка имела в виду вовсе не чай. Вид у неё был точь-в-точь как у Хезер Эшмонт в конце «Визжи во всю, визжи ещё громче», когда ей наконец, после трёх фильмов, удалось убить Джудифейса его же собственной киркой, промышленным гвоздезабивным пистолетом, ацетиленовой горелкой и ящиком динамита. Впервые с тех пор, как они стали амиго, Спенсер немного испугался Ребекки.

Вот они и были там — четырнадцатилетние, и ни у одного не было семьи, к которой можно было бы обратиться за поддержкой.

Часто, когда уже случилось что-то плохое и, возможно, ожидается нечто ещё худшее, говорят, что ждут, когда упадёт другой ботинок. В течение двух ничем не примечательных недель после встречи в парке Свободы с Уэйном Луисом Хорнфлаем, когда тот съел голову, а затем, надо думать, и тело Бьёрна Сколльборга, амиго ждали, когда упадёт второй ботинок. Хорнфлай предупредил их, что судьба Сколльборга постигнет и их, если они не перестанут следить за пастором Ларри и копаться в его прошлом, и что, если они послушаются, с ними ничего не случится. Они хотя бы на время вняли этому предупреждению, но не верили, что существо вроде Хорнфлая, которое каким-то образом способно меньше чем за минуту сожрать человеческую голову, можно считать надёжным и держащим слово. Рано или поздно должен был грохнуться большой ботинок.

Доверять Хорнфлаю было бы так же глупо, как принять приглашение в замок Дракулы после заверений, что у хозяина настолько сильная аллергия на вашу группу крови, что, выпей он хоть каплю, у него случится анафилактический шок и он снова умрёт. Это было бы так же глупо, как пригласить чудовище Франкенштейна на государственный ужин в Белом доме, исходя из того, что у него безупречные манеры за столом и он остроумный собеседник. В те две недели, когда амиго чувствовали себя вынужденными прекратить дальнейшее расследование, они придумали десятки сравнений в духе «это было бы так же глупо, как». Им нужно было делать хоть что-нибудь, иначе они бы сошли с ума. Ещё они часами гадали, что за существо могло сделать то, что сделал Хорнфлай. Какова его биология? Каково его происхождение? Где он обитает, когда не читает в библиотеке пастора Ларри рассказы о крови, боли, буйстве, жестокости, убийстве и массовой смерти? Почему он говорил о себе «мы» и «нас», а не «я» и «мне»? Что он имел в виду, говоря: «Бета умная. Альфа глупая», и что же такое Альфа и Бета?

Ко Дню благодарения они измотали себя бесплодными догадками и злились на собственный страх действовать. Иногда они сидели вместе в усталом молчании, как будто весь этот мозговой штурм вымыл из их голов всё подчистую.