— Ну, не знаю, — сказал Бобби, — но, по-моему, похоже, что она просто счастлива.

— Да? Вам так кажется? Я не знаю. Иногда мне кажется, что проблема во мне. А потом бывает момент, когда Кэти выглядит… не счастливой, не просто довольной. Она выглядит оглушённой, как робот.

— Не уверен, что понимаю, о чём вы.

— Она кажется одурманенной. Но это не так. Я весь дом перерыл в поисках запрещённых наркотиков. Ничего нет. В конце концов я перестал искать, потому что мне стало стыдно шпионить за ней, будто она какой-нибудь подросток, связавшийся с дурной компанией. В последнее время бывают дни, когда я почти об этом не думаю. Слишком выматывает. Бывают дни, когда нельсоновцы приглашают меня четвёртым на гольф, и мужики там весёлые. Всё кажется таким естественным. Сегодня, когда я услышал, что Спенсер возвращается, я сбегал в пекарню, купил две дюжины эклеров к вечеринке в честь возвращения домой. — Он умолк, моргая в недоумении, словно только сейчас осознал, что сделал. — Я никогда не встречал Спенсера, но мне хотелось дать ему понять, как все мы рады его возвращению. Потом мы с Кэти пошли через дорогу с эклерами, и я увидел вас. Увидел, как вы смотрите на всех.

— И как же?

— Как человек, которому всё происходящее кажется чем-то средним между абсурдом и тревогой. И, глядя на вас, я вроде как… начал приходить в себя. Понял, что сам становлюсь частью этого. Вам не кажется, что тут происходит нечто куда большее, чем просто странность? Не кажется? Неужели не кажется?

— В каком смысле «большее»?

— Что-то жуткое, пугающее, опасное. Вам не кажется, что в том, что здесь, по-видимому, происходит, есть нечто угрожающее?

В Уоррене Вебере что-то изменилось. Будучи персонажем проходным, он не был обязан развиваться логически, и всё же растерянность с него словно слетела — как будто она была притворной. Тёплое, умоляющее выражение глаз сменилось жёстким взглядом. Он больше не излучал нервозность и неуверенность, а казался готовым к какому-то действию.

— «Угрожающее» — довольно сильное слово, Уоррен.

Вебер сказал:

— Ну да. Но бывают моменты, когда я чувствую угрозу. Если я так себя чувствую, не следует ли мне обратиться к властям? Не здесь, в Мейпл-Гроуве. Может быть, в полицию штата?

По коже на затылке у Бобби пробежал холодок. Он вдруг убедился, что его допрашивают, и что, если он подтвердит точку зрения Уоррена, тем самым подпишет себе смертный приговор.

— Правда? В полицию штата? Из-за кризиса среднего возраста?

— Тут нечего стыдиться. Говорят, все мужчины рано или поздно через это проходят. И вы неверно меня поняли, если решили, будто я считаю эту стихийную вечеринку абсурдной или тревожной. Она меня очаровывает, — безо всяких угрызений совести солгал Бобби.

— Очаровывает?

— Ещё как. Когда придёт день, и я перестану ездить по свету в поисках материала и вдохновения, я вернусь домой, в Мейпл-Гроув, и осяду здесь. Всё такое красивое, преступности почти нет, соседи такие ласковые и заботливые — что может быть привлекательнее?

На лице Вебера появилось подозрение.

— Когда вы выскользнули с вечеринки…

— Я не был здесь двадцать лет. Неправильно запомнил планировку дома и решил, что это гостевой туалет.

— Решили, что это гостевой туалет?

— Совершенно верно.

— То есть ничего отталкивающего в тех людях там вы не находите?

— Боже упаси, нет. Они очаровательны. Вам, должно быть, слишком тяжело даются эти дедлайны по написанию кода, Уоррен.

— Наверное, да. Иногда я сижу за работой по семь дней в неделю.

— Одна работа без отдыха делает Джека слегка невротиком. Чего это мы тут копаемся? Пойдёмте туда, где весело.

Так же доверчиво, как того требовала его ограниченная функция в этой причудливой истории, Уоррен Вебер улыбнулся. Напряжение покинуло его. Радужки сузились, а зрачки стали меньше — какими им и следовало быть при ярком свете прачечной.

В остальной части первого этажа праздник бушевал вовсю. Нельсоновцы приняли Бобби так, словно видели его и наслаждались его обществом каждый день своей жизни — а может, и ещё до того. Они хлопали его по спине, обнимали, трепали за щёки и предлагали холодный чай, пока он пробирался сквозь толпу в поисках своих амиго.

В гостиной, окружённые оживлёнными зрителями, Спенсер и Ребекка сидели на складных стульях за маленьким круглым столом и мерились руками.

Он был почти уверен, что не умер. Ни Бога, ни хотя бы святого Петра он ещё не встретил. Если он и вправду умер, чего тогда все тянут? Эрни не знал, какой окажется загробная жизнь, — этого никто не знает, — но он был уверен, что она не может быть гигантским бюрократическим бардаком вроде правительства Соединённых Штатов, где миллионы умерших валяются в состоянии приостановленной жизни, дожидаясь, когда клерки вернутся из комнаты отдыха, где болтают о своих сплетнях, чтобы бумаги наконец провели по инстанциям, а толпы новоприбывших душ поднялись и были отправлены в тот уголок Рая, который им назначен.

Он ничего не чувствовал, не видел, не обонял и не ощущал на вкус. Можно было бы подумать, что он испуган или хотя бы тревожится и теряет терпение, но нет. Хотя он не слышал ничего из того мира, где прожил тридцать пять лет, время от времени с ним заговаривал один из двух голосов. Голоса были успокаивающие, музыкальные: один мужской, другой женский. Они уверяли его, что с ним всё хорошо и со временем всё будет в порядке. Это были голоса Прозака, поддерживавшие в нём ровное спокойствие и терпение.

Изредка вторгался и третий голос — низкий, грубый, зловещий. Он был не дружелюбен, как два других. Он говорил вещи вроде: «Ты принадлежишь нам, никчёмный червяк», и «Мы завладеем твоим мозгом», и «Мы перебьём всех тебе подобных, навалимся на вас и сожрём живьём изнутри». Поскольку в нынешнем своём состоянии он был лишён возможности убежать и спрятаться, эти словесные атаки, конечно, тревожили бы Эрни, если бы неведомый источник угроз неизменно не умолкал посреди очередной тирады — словно кто-то его отключал или лишал площадки для выступления.

Сразу после этого один из двух успокаивающих голосов уверял его, что его любят, что он в безопасности и настолько ценен, что ему никогда не дадут страдать. Ему говорили, что угрожающее присутствие — «иного генотипа, чем мы», что бы это ни значило. Его уведомляли, что этот грубый голос принадлежит существам, которые «на тысячелетия моложе нас и менее мудры, лишены и разума, и средств, чтобы осуществить свои дурацкие угрозы». Ему обещали, что в конце концов он поднимется и вернётся к той жизни, которую знал прежде. Эрни верил всему, что говорили ему эти ободряющие голоса; и мужской, и женский были слишком добры, заботливы и убедительны, чтобы им не поверить.

Поскольку в нынешнем своём состоянии он не спал вовсе, он, вероятно, заскучал бы, если бы не заполнял часы сочинением кантри-песен. Некоторые из них вполне могли стать хитами; даже если бы этого не случилось, их всё равно стоило написать, потому что они наверняка вывели бы из себя его мать. Чтобы сочинять тексты, ему не нужны были ни ручка, ни бумага; чтобы складывать мелодии — ни гитара, ни пианино. У него был абсолютный слух: стоило ему подумать о нотах, и он их слышал. Он видел мелодии на нотном стане, а благодаря своей эйдетической памяти мог в любой момент вызвать перед внутренним взором эти линейки и ноты. За последние несколько дней он сочинил, среди прочего, «Я выпил себя из её сердца», «Обманщики не играют в карты на небесах» и «Накрой мой гроб звёздно-полосатым флагом».

Заботливые нельсоновцы устроили в доме Спенсера грандиозный шведский стол, но трое амиго были слишком заняты, чтобы за пять часов своего пленения на этом мероприятии съесть хоть что-нибудь. Холодным чаем их поили без конца, но к двум часам дня им уже требовалось что-нибудь, что можно было бы пожевать.