Бобби дышал так глубоко, что его носовая перегородка и разные хрящи, прикреплённые к носовым костям, вибрировали со звуком, похожим на жужжание крыльев насекомого, словно он вдохнул пчелу. Однако пчелу он не вдохнул, потому что если бы он вдохнул пчелу, то чихал бы с яростной силой.

Пробыл Бобби в одиночестве так недолго, что не успел ни снизить себе давление, ни улучшить работу мозга, как дверь открылась. Вошёл мужчина и сразу же закрыл её за собой.

— Я Уоррен Вебер. А вы Роберт Шэмрок.

— Возможно.

— Не волнуйтесь. Я не затем пришёл, чтобы продать вам идею для романа. Я видел, как вы выскользнули из комнаты, и, пока там все отвлеклись, пошёл за вами.

— Отвлеклись?

— Фред Сэнфорд меряется со Спенсером руками, как бывало и тогда, когда ваш друг был подростком.

— Сколько Фреду — семьдесят пять?

— Семьдесят семь, а он всё равно побеждает.

— Спенсер боялся Фреда, — сказал Бобби. — Он никогда не хотел мериться с ним руками, но выбора ему никогда не давали.

— И сейчас тоже не дали. Я говорил вам, что меня зовут Уоррен Вебер?

— Говорили. А это правда?

— Ага. Мы с женой, Мэри Кейт, переехали сюда год назад.

— Для этого района вы молоды.

— Мы живём не на этом квартале. Наш дом — последний на квартале перед этим.

— Значит, вы не нельсоновец.

— В том-то и дело. Нельсоновцы хотят расширить свой клуб на следующий квартал — на наш.

— Это клуб?

— Это нечто. — Уоррен Вебер выглядел так, будто шёл по самому краю пропасти. Когда зрители, наблюдавшие за армрестлингом, разразились криком, он вздрогнул и посмотрел на дверь, словно подумывал удрать. — Простите, я отнимаю у вас время.

— Нет, всё в порядке. Мне интересно.

Вебер перевёл взгляд с бездны на Бобби.

— То есть… я правильно понимаю, что вы не нельсоновец?

— Я вырос на другом конце города.

— Но вы стали другом Спенсера.

— У нас было много общего. Городок маленький. Другой его конец не так уж далеко.

— Да, но он-то был нельсоновцем. У вас было много общего с нельсоновцем?

— Тогда никаких нельсоновцев не было. Сегодня я вообще впервые о них слышу.

— Ладно, хорошо, но семья Спенсера жила на этой улице. Он здесь вырос.

— Всё немного сложнее, — заверил его Бобби. — Во всяком случае, он уехал отсюда давно и быть здесь не хочет.

Вебер кивнул, прикусил нижнюю губу и дёрнулся, когда толпа снова приветствовала старческую атлетическую доблесть Фреда Сэнфорда.

— По-вашему, бывает чрезмерное дружелюбие?

— Да, даже когда от него больно, — ответил Бобби.

Когда Вебер посмотрел на него пустым взглядом, Бобби сказал:

— Простите. Я иногда люблю поёрничать. По-моему, бывает что?

— Чрезмерное дружелюбие.

— Этот район всегда был очень сплочённым.

— Это уже не просто сплочённость, — сказал Вебер. В широко раскрытых радужках его голубых глаз темнели зрачки — слишком большие для таких обстоятельств, будто свет в прачечной был слабее, чем казался. — Тут что-то большее.

Бобби сказал:

— По-моему, тогда всё же не до такой степени. Если вы не хотите быть нельсоновцем, так и скажите им.

— Мы говорили сто раз. Они не принимают отказа. Если отклоняешь приглашение, они присылают цветы, или конфеты, или домашнее печенье. Эти люди настойчивые, напористые, неотступные. Я подумал, может, вы знаете…

— Что знаю?

— Как с ними быть.

— Если вас это так беспокоит, может, вам стоит переехать.

— Мы бы переехали, если бы могли. Но у нас ипотека на два пункта ниже нынешней ставки. Дом по нынешним процентам нам не потянуть.

— А чем вы зарабатываете?

— Я код пишу. И жена моя пишет код. Компания разрешает нам работать из дома, потому что мы пишем отличный код и укладываемся в сроки. Раньше нам казалось, что работать из дома — это так круто. Но нельсоновцы знают, что мы здесь. — Он схватился обеими руками за голову, будто череп мог треснуть от давления, под которым он находился. — Мы дома, всегда дома, и они это знают.

Бобби подумал, не преувеличивает ли Вебер невыносимость нельсоновцев и не является ли он просто драматизатором.

— Не знаю, что и думать.

Вебер убрал руки с головы и повернул их ладонями вверх, словно хотел сказать: Вы не понимаете, тут всё не так просто, мне нужна помощь.

— Но мы любим Мейпл-Гроув. Тут так красиво, так чисто. Мы никогда не видели такого чистого городка, чтобы нигде ничего не было в запустении. Здесь нет преступности. Это самое безопасное место в мире.

— Преступность есть везде, — сказал Бобби.

— Только не здесь. Я знаю, звучит безумно, но только не здесь. Здесь не было убийств уже четырнадцать лет, ограблений — почти тринадцать. Ни краж со взломом. Ни магазинных краж. Ни превышения скорости. Ни вождения в пьяном виде. Даже мусор никто не бросает, ради всего святого. В полицейском управлении осталось всего четыре офицера, и оружия они больше не носят. Ездят по городу, помогают людям с проколотыми шинами и заглохшими машинами. Помогают старушкам грузить покупки в автомобиль. Часами ищут сбежавшую собаку. Полгода назад я потерял бумажник. Один человек его нашёл и решил, что бумажник слишком уж потрёпанный. Так он купил новый бумажник и принёс мне оба. И наотрез отказался взять деньги.

Сначала Бобби решил, что Уоррен Вебер — человек полуневротический, в целом безобидный, если только его не перевозбудить. Теперь же он понял, что этот человек — нечто совсем иное. Вебер был одним из тех эпизодических персонажей, чья ограниченная задача — сообщить главному герою важные сведения. (Бобби был не настолько эгоцентричен, чтобы считать себя единственным и неповторимым протагонистом этой истории Мейпл-Гроува. Однако самосознания у него хватало, чтобы понимать: он — один из ведущих персонажей в ансамблевом составе; при всей его поразительной скромности для писателя его масштаба этой роли ему было достаточно).

— Даже если все в городе вдруг стали святыми, — сказал Бобби, — преступники ведь всё равно должны приезжать извне, пытаться сбывать наркотики, устраивать вооружённые налёты, мошенничать.

— Да, но некоторые раскаиваются ещё до того, как что-нибудь сделали. Одиннадцать лет назад какой-то парень по имени Нед Сакер приехал из северной части штата с головорезами по имени Тёрпин и Невисон, чтобы ограбить Первый национальный банк. Нед был, по его собственным словам, «жёсткой мелкой лаской», молодым человеком, уверенно шедшим к преступной жизни. Через три часа после того, как они заселились в мотель по фальшивым документам, Нед, рыдая, явился в полицейское управление и признался в их намерениях. У Тёрпина и Невисона были старые, давно открытые ордера. Их отправили в те юрисдикции, где они совершали преступления, там судили и посадили. Неда направили в программу альтернативного урегулирования, и он остался здесь, в Мейпл-Гроуве. Устроился на работу. Получил повышение. Женился на местной девушке. Занялся продажей недвижимости. Купил дом. Он и нам с Кейт продал дом. Почему он сделал то, что сделал, — и признание, и всё остальное, — он объяснить не может. В этом городе много такого.

— Если всё это правда, — сказал Бобби, — то это странно.

Вебер кивнул.

— Странно, но, должен признать, в чём-то чудесно. Обратная сторона всей этой чудесности — нельсоновцы. Беда в том, что, когда чудесности слишком много, она начинает действовать на нервы.

— А что ваша жена обо всём этом думает?

Лицо Уоррена Вебера опало — не совсем свалилось у него с головы, но тяжесть его отчаяния стянула черты в мрачное выражение, говорившее о том, что он, возможно, уже близок к полной потере надежды.

— Поначалу Кэти это всё пугало, но постепенно она привыкла. Раз в неделю играет с дамами в бридж. Вступила в их книжный клуб. Всё время говорит о «нашем особенном районе, нашем особенном городе, нашей особенной жизни», всё в таком духе. — На глазах у него выступили невыплаканные слёзы, а рот обмяк. — Я боюсь… боюсь, моя Кейт, моя Кэти… боюсь, она изменилась, потерялась, исчезла.